Приданое

– Это ж сколько силищи-то в нём, сколько дури? – в страхе прижала руку ко рту Устинья, – Да не бесноватый ли он сделался? И что это он, гад, про Софью всё шептал? Клял её, ругал последними словами. Ох, чует, чует моё сердце, что он виноват в её пропаже. Только за что? Что она ему сделала? И неужто он сгубил её?

Устинья наскоро оделась, собрала пелёнок для дочери, и, накинув на голову шаль, на плечи тёплый тулуп, да обувшись в валенки, завернула Тусю в толстое одеяло и поспешно выбежала из избы, то и дело озираясь по сторонам – не бродит ли где рядом Пахом.

Когда в дверь домишка застучали, баба Стеша да дед Григорий ещё крепко спали. Они испуганно подскочили с постели, ничего не понимая.

– Хто тама? – спросила из-за двери старушка.

– Бабушка, это я, Устинья, пусти меня, ради Бога.

– Господи помилуй, – заахала баба Стеша, да скорёхонько скинула крючок с двери, – Проходи, проходи, дочка! Да что стряслось-то у вас? Али пожар? А мы спим с дедом и ничаво не слышим.

– Хуже, бабушка, – выдохнула Устя, упав на стул, и спустив шаль с головы на плечи движением руки, привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Да что ж хуже-то может быть? – всплеснула руками старушка, – Да дай хоть дитя-то мне, ишшо уронишь не ровен час. На тебе вон лица нет. Белее снега.

– Пахом с ума сошёл, – вымолвила Устинья.

– Батюшки, – обомлела баба Стеша, и покосилась на деда, – Дед, слыхал ли?

– Слыхал, слыхал, – закивал тот и подошёл ближе к столу, – Да где же он?

– Не знаю, дедушка, – покачала головой Устинья, – Убежал он под утро из дому в одной рубахе. А до того всю ночь по избе метался, всё разнёс. Мы с доченькой за печью схоронились, иначе и не знаю, что и сотворил бы он с нами.

– Да с чего же такое горе-то приключилось? Али пьяный он? – спросила баба Стеша.

– Нет, ни капли в рот не брал, – ответила Устя, устало опустив лицо в ладони, – Сон ему какой-то дурной привиделся, во сне он всё Софью звал, а как пробудился, так и сделался, как зверь дикий.

Баба Стеша затеплила лучину.

– Да что же у тебя с лицом-то, детонька? – охнула она, повернувшись к Усте.

Та ничего не ответила, лишь уронила голову на руки и горько заплакала.

– На-ко, дед, подержи дитё, – она сунула в руки мужу свёрток со сладко спящей Тусей.

– Милая ты моя, – вздохнула сердобольная старушка, и, подойдя к Устинье, обняла и прижала к себе."

"– Вот, дед, а ведь говорила я, когда Софьюшка наша пропала, что Пахом тут причастен, – она посмотрела на супруга и сердито закивала головой.

Устинья быстро подняла лицо из ладоней, и, взглянув на старушку, схватила её за запястье:

– Бабушка, ты тоже так думаешь? Да? Скажи мне!

Баба Стеша присела на стул, вздохнула:

– Ох, не знаю я, дочка, доказательств у меня нет, потому и молчали мы с дедом.