Приданое

Как на человека напраслину станешь говорить? А душой-то чуяла я, что виноват Пахом. Что неспроста пропала Софьюшка. Видела я, как он глядел на неё тогда, на пожарище.

– На пожарище, – повторила эхом Устя, пытливо глядя бабе Стеше в глаза.

Та кивнула, не отводя взгляда от Усти:

– Думается мне, что и пожар тот был его рук делом.

– Господи, – Устя вновь уронила голову на руки, закачалась из стороны в сторону, застонала.

– Ну-ко, ну-ко, девка, – засуетилась баба Стеша, – Так и самой одуреть недолготь. Дай-ка я тебе травки заварю пользительной, так не то и молоко пропадёт. Всё, хватит думать. Сейчас на стол соберу, завтракать станем. А после спать ложитесь вместе с ребёнком, а мы с дедом выйдем прогуляться малость.

– И то верно, надоть пройтись, – кивнул дед.

После того, как все поели, и баба Стеша проследила за тем, чтобы Устинья выпила отвар «от нервы», как она выразилась, Устя с дочкой прилегли на кровать и тут же уснули обе после всех потрясений и бессонной ночи, а дед Григорий с бабой Стешей собрались, и на цыпочках, тихо ступая, вышли из избы.

На улице стояло морозное раннее утро. Деревня ещё только просыпалась, хозяйки растапливали печи, шли в хлева – кормить скотинку, мужики собирались на работу, а ребятишки досматривали сладкие сны, какие снятся только в детстве. Над избами поднимался дымок из печных труб, снег хрустко скрипел под валенками, а на небе ещё горели последние звёздочки и бледный рожок полумесяца. Внезапно в конце улицы послышались громкие голоса и чьи-то крики. Бабка с дедом переглянулись и засеменили вперёд, прибавив шагу.

Вскоре их глазам открылось любопытное зрелище – перед домом Степана да Галины скопилась куча народу, были тут и бабы с коромыслами, что пошли по воду, да так и не дошли, и мужики, и старухи, и даже несколько ребятишек.

– Чавой это деется там? – ткнула баба Стеша в бок свою ровесницу бабку Нюру.

– Ой, деется, Стеня, деется, – оглянувшись, заговорила та скороговоркой, – Да вы сюда пройдите и сами всё увидите.

Она пропустила их вперёд себя, и старики увидали такую картину – прямо на дороге стоял на карачках Пахом, одетый в такой мороз в одно нательное бельё, и то рваное на груди. Он обводил безумными глазами толпу и лаял, как собака, то припадая на руки, то поднимаясь обратно. Бабы крестились:

– Свят, свят, свят, надо батюшку звать, в Пахома-то бес вселился.

– Это Господь его за материны дела покарал, – перешёптывались старухи, – Всем известно, ведьмачит она.

– У него своих грехов хватает, – сказал вдруг чей-то громкий голос в толпе.

Все притихли и посмотрели в ту сторону. На голову выше остальных стоял меж земляков Иван в распахнутой настежь телогрейке и без шапки.