Приданое

Седая прядь в его волосах, зачёсанных набок, светилась белым светом, и оттого казалось, что кругом его головы разлилось, словно нимб, сияние. Бабы зашептались, а Иван подошёл к Пахому и встал перед ним. Он долго смотрел ему в глаза, которые впрочем ничего не выражали, а затем сказал:

– Ну, вот и настигла тебя Божья кара. Устинью только с дочкой жалко, за что им такой гадёныш достался в мужья да в отцы.

Люди ахнули, притихли, наступила тишина, казалось слышно было, как опускаются на землю редкие снежинки. И тут Пахом завыл. Завыл высоко и протяжно, как воют волки в лунную морозную ночь. У людей кровь застыла в жилах. Ребятишки испуганно прижались к своим баушкам.

– А ну, гадёныш, вставай, говорить буду с тобой, как с человеком, – Иван поднял Пахома за шкирку. Легко, будто кутёнка, поставил на ноги.

Тот поднял на него мутные глаза, вгляделся и захохотал, как безумный.

– Хватит, – тряхнул его Иван за шиворот, – Где Устинья? Ты с ней ничего не сделал?

– Милок, – вскинулась робко бабка Стеша, и подойдя к Ивану, притянула к себе его голову и что-то зашептала на ухо.

Иван хмыкнул.

– Хорошо, коли так.

– Говори тогда, где Софья? Что ты с ней сделал?

Пахом задумался, будто вспоминая что-то, скосил вбок безумные глаза, а потом затрясся дробно, мелко, захихикал.

– Софья? А-а-а, помню, помню её… Всё ломалась, строила из себя недотрогу. Дур-ра, – процедил он сквозь зубы, – Жила бы в моём доме припеваючи. И знать бы никто не знал ничего.

Бабы снова ахнули, прижав к губам ладошки. А Пахом продолжал:

– Да чёрт её знает, где она теперь, небось, сдохла где-нибудь в лесу, где я её и оставил.

– Где ты её оставил? Место помнишь? – Иван, еле сдерживаясь, бледный, как снег, вновь встряхнул с силой Пахома за шкирку.

– Помню, помню, – закивал тот, будто и не замечая боли, – У Кривого ручья.

– Да ведь это же так далёко! – вскрикнули бабы, – Она и не дошла бы домой пешком-то, не видючи.

– Что ты с ней сделал? – притянув Пахома к себе вплотную, прошипел Иван, – Говори, падаль."

"– Что? – захохотал тот, – Да то, о чём ты сам только мечтаешь всё, олух! А я взял и сделал!

Он хвастливо задрал кверху нос и тут же кулак Ивана опустился на его лицо. Капли крови брызнули на снег, а Иван всё колотил и колотил Пахома, молча и злобно. И ни один из мужиков не встал на его защиту и не оттащил Ивана. Все одобрительно молчали. Наконец, Иван зло сплюнул, и, утерев лоб рукавом телогрейки, процедил:

– Убил бы гниду, да грех на душу брать не хочу. Бог тебя сам покарает.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, а Пахом, поднявшись с земли, как ни в чём не бывало, побежал на карачках в сторону дома, словно не чувствуя никакой боли.

– Истинно бесноватый, – в ужасе зашептался снова народ.