Приданое

"

"И ужасный младенец, корчась на земле всем своим тельцем, как гусеница начинает ползти в сторону Пахома. Всё ближе и ближе. И, наконец, делает последнее движение, и, изогнувшись, набрасывается на его шею. Пахом закрывает лицо руками, кричит и… просыпается.

Вся простынь его мокра от пота. Рядом жена Устя. Она не спит и, сидя на кровати, с ужасом смотрит на него.

– Пахом, ты что?… Ты сейчас всё твердил имя Софьи во сне. Что это?… Почему?

Пахом ошалелыми глазами обвёл избу, встал, сердце бешено колотилось, он схватился руками за сердце, шагнул к ведру с водой, зачерпнул ковш и жадно выпил. Вода стекала по его лицу и груди, он вытер лицо рукавом. Затем подошёл к окну, взъерошил волосы, тяжело дыша, выглянул на улицу.

Сзади, неслышно ступая, подошла Устинья, встревоженно положила ладонь на плечо мужа. Тот вскрикнул, подпрыгнув на месте.

– Да что с тобой, Пахом?!

– Отойди.

– Ты что-то знаешь про Софью? – не отставала Устя, – Знаешь, да? Я чувствую, что знаешь. Скажи! Скажи мне!

Пахом взмахнул рукой и ударил жену наотмашь так, что та отлетела в угол и застонала, согнувшись от боли.

– Пошла прочь, тварь, – прохрипел Пахом, – И сестра твоя, сука, пусть идёт вон! Убирайтесь обе! Оставьте меня в покое.

Устинья округлившимися от страха глазами глядела на мужа. В люльке заплакала дочка Туся, и кое-как поднявшись на ноги, Устя заспешила к ребёнку, Пахом же остался стоять у окна недвижим.

– Он что-то знает, – лихорадочно думала Устя, качая плачущую Наталью, и утирая солёную кровь, стекающую по припухшим губам, – Я чувствую это. Он что-то знает о её пропаже.

Глава 21

До самого утра метался Пахом по избе, как безумный, всё, что под руку попадало, отбрасывал в сторону, грохот стоял в доме такой, что страшно было. Он то принимался хохотать, то в испуге озирался по сторонам, пуча глаза, а после, едва заря утренняя сквозь морозные окна забрезжила, и вовсе выбежал из дома прочь в одной рубахе. Тогда только вылезла из запечья Устя с ребёнком на руках, всё то время, что бушевал муж, прятавшаяся в укромном месте. Она беззвучно шептала слова молитвы, разбитая губа её раздулась и посинела, Туся тихо посапывала на материнской груди, посасывая свой пальчик.

– Слава Богу, хоть не плакала она, моя умница, уберёг Господь, – перекрестилась на образа Устинья, – Иначе нашёл бы нас ирод проклятый, да вовсе, поди, забил до смерти.

Она огляделась по сторонам, в тусклом свете зимней зари разглядела, что всё кругом было порушено да раскидано, горшки да плошки глиняные перебиты, всюду валялись черепки, занавески, что вышивала она своими руками разодраны, кровать тяжёлая, дубовая, и вовсе напрочь перевёрнута.