Приданое

– Странная она, – зевая, подумала Софья.

– Ты корешок-то дожуй, не то подавишься, – приказала тётка, – Гляди-ко, ужо и сомлела.

– Ага, – еле ворочая языком, кивнула Софья, веки её стали тяжёлыми, всё вокруг будто укутали в мягкую вату, она ещё раз зевнула, дожевала корешок, и, проглотив его, тут же провалилась в глубокий сон.

– То-то же, другое дело, – заглянув ей в лицо, промолвила тётка Кима, – Вот и спи. Спи.

– Не будет она рожать больше, мужа у ей нет, – повторяла она, ворочаясь обратно к своему сундуку, – Всё, девка, у тебя будет, не будь я тёткой Кимой!

– Ась? Чаво? Началось? – подскочил на печи дед Матвей.

– Да спи, старый, ничаво не началось, – махнула на него тётка Кима, – Ещё с тобой что ли вошкаться, спать укладывать?

Дед поглядел осоловелыми глазами на повитуху, обвёл взглядом избу, и, примяв руками тулуп, свёрнутый под головой, вновь пристроился спать.

– Так-то, – прошептала повитуха и, дунув на дверь и окна, легла спать.

***

В эту морозную, лунную ночь не спалось и ещё одному человеку. И человеком этим был Пахом. Он стонал во сне, метался по постели, и снилось ему, что идёт он по чёрному страшному лесу и не может найти из него выхода. Вдруг вдалеке, меж деревьев, видит он фигуру в белом. Он подходит ближе и узнаёт в ней Софью. Она одета в белую длинную рубаху, а на руках держит спеленатого младенца. Младенец громко плачет, а Софья молча стоит и смотрит на Пахома, а затем вскидывает руку и указывает пальчиком в его сторону.

– Это он, он виноват, – произносит она нараспев, – С него и спрос.

Младенец вдруг перестаёт плакать и медленно начинает поворачивать головку, а Пахома охватывает отчего-то такой безотчётный, животный страх, что кажется всё бы отдал, лишь бы не видеть этого лица, умереть, прежде, чем он повернётся к нему, обратит своё личико. Но он не в силах отвести глаз, и как заворожённый, продолжает смотреть в сторону младенца. Слёзы градом катятся по щекам Пахома, и кажется ему, что штаны на нём и те взмокли. И вот, наконец, младенец обращает на него своё лицо и ужас парализует Пахома – чёрные провалы мёртвых глазниц с бледными зелёными огоньками в глубине глядят на него. Рот младенца искривляется в ухмылке и обнажает ряд мелких, острых, звериных зубов. Пахом безотчётно пятится назад, но упирается в ствол дерева, острые сучья больно втыкаются в его спину. И тут младенец скорчивается, как червяк и в быстром прыжке выпрыгивает из пелёнок, которые остаются в руках Софьи, и кидается в его сторону. Софья довольно улыбается, лицо её бледно, а подол сорочки в крови.

– Это всё он, он виноват, – снова повторяет она нараспев, указывая пальчиком на Пахома, вжавшегося в ствол.