Художница из Джайпура

Он в нашу родню!

Я повернула голову, откашлялась:

– Ты не передумала их сурьмить?

Это была единственная уступка, на которую я пошла: чтобы защитить ребенка от дурного глаза, мы подведем ему глаза сурьмой. Стариковские предрассудки, но Радха верила в них, как и я когда-то.

Я открыла судок, который привезла с собой, достала баночку с сурьмой. Чтобы изготовить шелковистую пасту, которой женщины подводят глаза, я смешала сажу с сандаловым и касторовым маслом. Я окунула мизинец в баночку с пастой. Радха держала ребенка, я осторожно оттянула ему нижнее веко и провела вдоль него тонкую черную линию. Потом нанесла по три точечки на виски и подошвы.

– Медсестры выкупают его, и все смоется. – Я закрутила крышку банки.

– Но боги видели, что мы сделали это. А значит, ему ничего не грозит. – Младенец обхватил пухлыми пальчиками большой палец Радхи. – Хочешь его подержать?

Я притворилась, что не слышу, и вытерла руки полотенцем. За окном палаты серебрилось небо, плыли облака, маячил горизонт в зеленой дымке кедров, сосен и рододендронов.

– Он здоров. Его новые родители будут довольны.

Она поджала губы: мой ответ ее разозлил.

Младенец принялся сосать ее палец.

– Ты на него даже не смотришь.

Она хотела, чтобы я призналась, что тоже его люблю. Что вижу, как мы похожи. И если я так скажу, то уже не осмелюсь просить ее отдать сына чужим людям.

– Тогда посмотри на него.

– Нет. – Я вздернула подбородок.

Мы молча глазели друг на друга.

– Я никому его не отдам, поняла?

– Я согласилась, потому что надеялась: он родится – и ты передумаешь…

– Передумаю? Мы не имеем права…

– Я вот передумала, – перебила Радха. – Это мой ребенок.

Сердце у меня колотилось так сильно, что я даже испугалась, как бы оно не проломило мне ребра. Мы же давным-давно все решили! Канта уверяла меня, что Радха согласилась на усыновление.

– Радха, по закону он чужой ребенок. Мы подписали договор.

– Это мой сын. И твой племянник. Неужели у тебя хватит духу отдать родную кровь?

– Его будут растить другие люди!

Малыш зевнул, показав мягкие розовые десны. Радха переложила его на другую руку и проговорила, прищурясь:

– Признайся уже – ты ненавидишь детей!

А маленькие попрошайки? Ты протягиваешь им монету, не глядя, точно они привидения. Я вижу их. Я с ними говорю. Они люди, джиджи. И этот ребенок – тоже человек. Наш родной человек. Посмотри на его глаза. У него глаза, как у Маа. И уши Питаджи. Неужели тебе все равно?

– Я же не специально!

– Тринадцать лет я строила свою жизнь. А теперь блокнот мой пуст. Страница за страницей – ни единой клиентки.

Ребенок извивался, сжимал и разжимал кулачки.

– Но я любила… и люблю Рави, – сказала Радха, будто это ее оправдывает.

Глаза Радхи блеснули, точно стеклянные шарики, которыми играет Малик.