Во имя любви

Более того, если бы Кэм любил ее, – она бы в мгновение ока оказалась вместе с ним в его любовном гнездышке. Ох, если бы он ее любил, она отдала бы последнюю каплю своей крови – лишь бы сделать его счастливым.

Но печальная и неизменная правда состояла в том, что Кэм ее не любил. Он никогда не позволял себе любить кого бы то ни было.

А сейчас его терзало болезненное неудовлетворенное желание. И следовало признать, что таких сильных эмоций Пен никак не ожидала от флегматичного Кэмдена Ротермера. Только вот любить он действительно не мог.

– Нет, я по-прежнему не хочу за тебя замуж, – ответила Пенелопа.

Наверху снова раздался треск. Причем настолько сильный, что затряслась вся палуба – словно на ней стадо слонов гоняло мяч.

– Но если тебе не нужен роман, то что тогда, черт возьми, тебе нужно? – проворчал Кэмден. Что же, честный вопрос. Настолько честный, что Пенелопа, не выдержав, закричала:

– Я не хочу, чтобы ты с моей помощью утолил свой голод в какой-нибудь убогой гостинице, прежде чем отправиться к леди Марианне!

Очередная молния осветила лицо истинного герцога – осветила надменно опущенные веки и поджатые в аристократическом презрении губы.

– Моя дорогая девочка, ты ко мне несправедлива. В нашем уединении не будет ничего убогого и второсортного. Любовницы никогда не жаловались на мою щедрость. Ты отдашь мне свою сомнительную добродетель отнюдь не за шиллинг.

И тут Пенелопа, снова не выдержав, отвесила ему такую звонкую пощечину, что эхо от нее, прокатившись по каюте, на несколько мгновений заглушило даже вой ветра. Гневно взирая на Кэмдена, она помассировала заболевшую ладонь, и ей оставалось лишь надеяться, что щека Кэма болела еще сильнее.

Вокруг царил вой и грохот, но казалось, что в каюте повисла тяжелая тишина.

Когда же небо за окном разрезала еще одна молния, Пен отчетливо разглядела отпечаток руки на щеке Кэмдена. А сам он выглядел так, словно намеревался ее убить.

«Вот хорошо», – подумала Пен. Потому что она чувствовала то же самое. Будь ее воля, она с удовольствием столкнула бы его за борт и со смехом наблюдала бы, как он тонет в пучине.

Наверное, Пен должна была ужаснуться своим желаниям, но гнев все еще извивался в ее душе подобно кобре, отчего ее ужасно тошнило – сильнее, чем от качки. Она даже представить себе не могла, что Кэм способен обращаться с представительницей своего класса как с куртизанкой.

Черт бы побрал Кэмдена Ротермера!

Очередной громкий треск, донесшийся сверху, вывел Кэма из оцепенения. Скатившись с кровати, он встал на ноги. И теперь его глаза уже не пылали гневом, – напротив, он выглядел уставшим… и несчастным. Но Пен убеждала себя в том, что ей не было до этого никакого дела.

– Прости, Пен, – произнес он.