Спорим, будешь моей

Кажется, совесть дома забыл.

Но я реально пытаюсь держаться. Пока Дикарка не позволяет одеялу свалиться на койку.

Сука, козел, конечно… Еще какой козел!

Закусывая губы, торможу участившееся дыхание. Опускаю веки и сходу начинаю идти. Но по пути в ванную все подмечаю – и отсутствие лифчика, и прозрачную майку, и оголившийся подрагивающий живот, и большой прямоугольный пластырь, и целомудренные белые трусики, и округлые гладкие бедра.

Низ живота прошивает жгучим спазмом. Сокращает и блокирует мышцы. Не знаю, как двигаться удается. С трудом сглатываю и выпускаю шумный выдох, когда жар ползет выше. Скручивает и жарит грудные. Будто физически опаляет плечи. Я никогда не сгорал под солнцем, но сейчас ощущаю что-то похожее. Особенно, когда накрывает спину.

Оказавшись в ванной, практически облегчение испытываю. Опуская Лизу на ноги, еще какое-то время придерживаю. Смотрю исключительно в ее расширенные и блестящие от влаги глаза. Мимоходом отмечаю, как часто подрагивают ресницы, как распахиваются губы и ускоряется дыхание.

Повторно сглатываю. Инстинктивно. Практически всухую.

– Стоишь? Голова не кружится? – спрашиваю, незаметно соскальзывая ладонями по спине.

В поясничном прогибе торможу. Напряженно вдавливаю пальцы, но к себе не толкаю. Жду, когда полностью поймает равновесие.

– Вроде стою… – отзывается Лиза шепотом.

Как бы ни стеснялась, глаза не прячет. Так же интенсивно, как и я, вглядывается.

– Ты же не полезешь в душ? Тебе нельзя, знаешь? Не сегодня, – напоминаю приглушенно.

– Нет… Мне не в душ… – прикусывая нижнюю губу, слегка мотает головой.

– Окей… – выдыхаю так же на пониженных. – Тогда я жду за дверью.

Отпускаю ее медленно. В любой момент готов поймать, но необходимости, к счастью, не возникает.

Свободно выдыхаю и полной грудью вдыхаю, только оказавшись в палате. Прикрывая глаза, прижимаюсь спиной и затылком к стене. На автомате вслушиваюсь в то, что происходит за дверью. Почти сразу же начинает литься вода. Не удивлюсь, если Дикарка прибегает к этой хитрости только для того, чтобы справить нужду.

Пиздец, конечно, у нее загоны. Но и я, оказывается, тот еще извращуга. Люто вставляет эта ее дикая стыдливость. И то, что позволила увидеть. И то, что увидел. И то, что кроме меня никто больше не видел. Каламбур, знаю. Однако именно так выстраивается все это в башке. Именно так воспринимается. Именно так… После всего, к чему я привык и стал относиться, как к должному, очень странно, что майка и глухие трусы Богдановой зависают в моем сознании и продолжают разгонять по телу кровь.

Понимаю, что нужно экстренно приходить в себя, но меня ведет. Бомбит нещадно. Если бы не операция, не знаю, как бы все свои обещания держал.

Мать вашу, мне следует настроиться, что с Дикаркой процесс сближения будет долгим.