Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Жертвой выбрали добрую набожную Марью Андревну, хозяйку козы. Быть может, мстили ей за вкус молока, которое нас принуждали пить. Пролезли под калиткой и тихо пересекли сад. Возможно, встретив козу, мы бы попытались ее зарезать. Но коза паслась на поле, а в доме, мелькая в раскрытом окне, что-то напевала старуха. Мы забрались в сарай, где Мишка сразу схватил медный тазик для варки варенья и сзади под штаны втиснул деревянные щипцы; а я сунул в карман брусок хозяйственного мыла и пнул ведро с водой, видимо, козье: по земляному полу поползла лужа.

Мы выскользнули из сарая, и вдруг Мишка подскочил к клеткам с кроликами и ловким движением фокусника повернул все ржавые задвижки, выпуская ушастых пленников, которые, будто его и ждали, выталкивая друг дружку, запрыгали вниз…

Мы зачарованно смотрели, как они белоснежно сигают и уносятся стремглав в зелень…

Марья Андревна так и не узнала, что за сила повыпускала ее кроликов.

Тазик, мыло и щипцы мы через несколько минут выкинули в колодец на дороге, воду из которого употребляли лишь для полива огородов. Украденные предметы падали в темень с плеском и превращались в ничейные.

В совместном преступлении было что-то интимно бесстыдное. На закате мы сидели на высокой куче песка, который неудержимо перебирали пальцами.

– А ты видел своего папу?

Мишка на миг замер.

– Он приезжал. Я, когда вырасту, к нему улечу.

– В Африку?

Он кивнул.

– Да ну, – бесхитростно сказал я, – там же крокодилы и до сих пор есть людоеды.

– Там такие фрукты, которых ты никогда не видел. Там всегда лето.

– Там слишком жарко.

– А я люблю, когда жарко! – раздраженно возразил он.

– Тебе что, здесь не нравится? – спросил я ревниво.

– Почему? – он держал горсть песка в розоватой ладони, и муравей-перебежчик уже сновал по его коже, где пульс.

Мишка мечтательно сверкнул глазами:

– Там даже флаг как у нас: серп и молот, и звезда.

– Тоже красный? – не поверил я.

– Красный, – он кинул горсть песка на дорогу, – и черный…

Теперь я знаю, он говорил про Анголу, которая впервые участвовала в Олимпиаде в 1980-м.

Может, его папа был спортсмен. Метатель копья или боксер, да хоть пловец – это же зыко. Хотя Мишка не говорил мне, кто его папа. Я тоже скрывал от посторонних, что мой папа священник, наученный этому дома, и всегда говорил: “Переводчик”.

Я догадался, что Мишка отца не видел, потому что он добавил:"

"– Я нашел у мамы портрет и спросил: “Это папа?”, а она сказала: “Нет, это Пушкин”.

В какое-то лето наши “Дружки” сменились “Аистами”.

Мы неслись, окруженные счастливыми ветерками, оба без рук, то есть не держась за рули.

– Стой! – Мужик выпрыгнул на дорогу, большой, как дерево.

Он затормозил Мишку и ссадил в пыль, а я, сам тормозя и слезая, немедленно заметил, какие у него опасные, крупные пальцы.