Расстрельный список

– Да вроде шатен, – хмыкнул уполномоченный.

– Так то не за цвет волос. Это моя воровская погремуха. А кто такой Вуйтович и зачем он вам сдался, мне неведомо.

– Что? – От избытка чувств уполномоченный приподнялся и залепил допрашиваемому увесистую оплеуху.

– А чего драться-то сразу? – загундосил Блондин. – Я и так все скажу.

– Так говори!

– Ну так попросили меня за другого посидеть. И в Харьков скататься по этапу. А мне чего? Мне не тяжело, я и не такую лямку тянул. Тюрьма – дом родной, а свобода – это так, временно.

– И за какие коврижки ты согласился? – с трудом беря себя в руки, осведомился уполномоченный.

– Продулся в карты, а отдать должок не мог. По нашему разумению, ты или деньги, или серьезную услугу должен. Вот меня и перекупили.

– Кто?

– Да сурьезные дяди такие. Я опасался грешным делом, что кого-то на пику надо поставить. К мокрухе у меня душа не лежит. А они: «Посиди чуток да в Харьков скатайся, и твой долг погашен». Еще деньжат подсыпали. Кто ж от такой малины в здравом уме откажется?

– Ну теперь статью за контрреволюцию получишь, – пообещал уполномоченный. – В лучшем виде.

– Э, тут не натягивайте. Я честный жулик!"

"Описание серьезных дядей он дал такое, что половину Украины можно арестовать тут же. Владельцев его карточного долга отыскать не удалось. Зато было установлено, что исчезли из «замка» настоящий Вуйтович и старший смены Другаль…

Кстати, когда Другалю предложили поучаствовать в операции, выложив на него компромат и поманив деньгами, он не только не ерепенился, а даже сильно обрадовался. На Украине он присутствовал по привычке да по безденежью, хотя душа давно рвалась на простор, к родне, затерявшейся на дальних берегах. Он знал, что без средств не нужен родным, да и вообще никому. Теперь у него все было. Вот и ушел в Румынию. С деньгами и золотишком…

Глава 9

Мы со Шляхтичем стояли на крутом берегу. По реке буксир, пыхтя паром, тянул длинную баржу. Колыхал ветер высокую траву. Желтели поля и зеленели леса. Красота!

Шляхтич внешне вовсе не походил на представителя польского дворянства, который обязан быть поджарым, хищным, с вечно надменным лицом. Напоминал он больше какого-нибудь трактирщика: круглолицый, румяный, брови густые, завидные усы топорщатся. И он все время заискивающе улыбался. Ну чистый простак с виду. А вот что касается содержания – тут уж я в его простоту ни на грош не верил. Готов был поспорить на любимые серебряные часы, что этот человек умен, проницателен, вполне способен жестко себя поставить, а сейчас просто валяет дурака.

Поляк полной грудью вдыхал простор. Что-то пронзительно-тоскующее на миг появилось на его лице. Как у человека, который потерял нечто важное, нашел и боялся потерять снова. А обрел он вновь свободу и волю.