Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

За прошедшие дни получила от Джона через «орлов» три записки с милыми, бодрыми, дружескими словами. У него все в порядке – жив и здоров, очень надеется, что и у меня с этим тоже полный «орднунг». Вместо дурацких писулек он давно пришел бы ко мне сам, но обеспокоен, не причинит ли мне этим какие-либо новые (может быть, моя мама всерьез рассердилась на него?) неприятности? А поэтому он очень верит, что я захочу доставить ему радость и непременно сама приду в воскресенье, хотя бы на полчасика, к Степану – и уже ждет, ждет, ждет… И ни слова о своей собственной обиде, о своем пережитом зряшном унижении. Как же мне дорога твоя чуткость, Джон, твои искренность и участие!

Я ответила ему такими же легкими, дружескими словами. Правда, ничего конкретного не обещала, но в душе решила: конечно же, я пойду в воскресенье к Степану. Сразу после окопов. И не «на полчасика», а, возможно (как сложатся обстоятельства), на целый вечер. И пусть хоть кто-нибудь попробует хоть что-то сказать мне! Ух!

26 ноября

Воскресенье

Вчера Сима, нечаянно споткнувшись, выронила из рук носилки с булыжниками. Несколько увесистых камней шмякнулись на мои ноги. К счастью, переломов костей вроде бы нет – стоять и даже передвигаться (правда, с трудом) я могу, но обе стопы (особенно правая) в месте ушибов занудливо ноют, распухли и посинели. Шмидт, узнав о происшествии, конечно, первым долгом в бешенстве наорал на нас обеих, но потом велел Юзефу запрячь лошадь в телегу и доставить меня домой. Таким образом, в то время как ужасно расстроенная Сима плелась, всхлипывая, по обочине дороги, я возвращалась с поля, как триумфатор, – на персональном, сильно воняющем навозом транспорте.

Весь вечер занималась тем, что прикладывала к ушибам компрессы из каких-то травяных настоев (опять помогла добрая Гельбиха), и, слава Богу, боль несколько утихла.

Сегодня на окопы, естественно, не пошла, а там, оказывается, опять были русские пленные. Не смогла, конечно, побывать и у Степана. Но я даже не жалею, так как неожиданно явилась свидетельницей и соучастницей необычайно интересной исповеди. О ней, об этой долгой, исходящей, на мой взгляд, от самого сердца исповеди, я должна непременно написать здесь, причем со всеми подробностями. Ее я услышала от… Впрочем, надо, видимо, по порядку…

После недолгих, ясных, с небольшим морозцем дней снова наступила непогода. Несмотря на полуденный час, в комнате было сумеречно. За окном ветер гнул ветви старой груши, обрывал редкие, не успевшие еще облететь сухие листья. Один лист, с бурым, словно опаленным огнем краем, прилип снаружи к стеклу. Струйки дождя огибали его, как крохотные ручейки, сливаясь затем в капли, дробно срывались на обшитый жестью подоконник.