Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Господи, как мне хотелось тут же, немедленно, скрыться от всех, уйти куда-нибудь из дома, чтобы не видеть и не слышать никого, чтобы попытаться самой, в одиночестве, справиться как-нибудь со своей незаслуженной обидой. Пожалуй, я и ушла бы, пожалуй, хлопнула бы дверью, если бы не слабые попытки Симы вступиться за меня и если бы не дружеская, увы, тоже безуспешная поддержка Юзефа.

– Матушка, – просительно сказал Юзеф, искренне огорченный моими огорчениями, – матушка, прошу барзе отпустить Веру с этим английским парнем. Если хотите, я тоже пойду с ней, подожду ее там у моего знакомого поляка, а потом мы вместе вернемся до дому.

– Юзеф… Юзеф, пожалуйста, перестань, – попросила я его, сгорая от стыда и унижения. – Не надо ни о чем просить. Пожалуйста, Юзеф… Теперь уж я сама никуда не пойду.

Бедный Джон, он ушел, чуть не плача, мрачнее тучи. У меня сердце разрывалось от жалости, глядя на него. Никогда, никогда еще он не был мне так близок, как в эти минуты.

– Джонни, милый Джонни, прости меня за все огорчения, что я доставляю тебе, – сказала я, тоже едва сдерживая слезы, когда мы вышли с ним на крыльцо. – И пожалуйста, прости ее. – Я кивнула в сторону кухни. – Ты же видишь, понимаешь, что я не могу идти против… Честное слово, я не знаю, что с ней сейчас произошло. Представляешь, она думает, что… Словом, я не могу, я просто не в силах тебе объяснить, что она думает. Прости нас.

Тут же между нами произошел очень бурный, взволнованный диалог. Джон уверял меня, что теперь для него вечер также испорчен окончательно и что, пожалуй, он сейчас пойдет и тоже перережет все провода, чтобы не веселился никто. Я в испуге, однако внутренне польщенная (надо же, на что он, Джон, способен!) уговаривала его, чтобы он не делал этого, что вовсе не следует из-за меня одной портить настроение всем. На это он мрачно ответствовал, что и так уже вечер будет испорчен для всех… В общем, такой вот безрадостный произошел у нас разговор.

Джон ушел, а я, отказавшись от ужина (просто не отвечала на зовы Симы и Юзефа), сразу, даже не умываясь, легла в постель и, конечно, благо было темно и никто не видел, проплакала неслышно всю ночь в подушку.

На другой день, в воскресенье, я не пошла к Степану, хотя Джонни при расставании настойчиво звал меня туда. Не хотела показываться там жалкой неудачницей, если накануне не могла побыть вместе со всеми нормальным человеком. К вечеру прибежал Толька, рассказал о праздничном вечере со всеми подробностями. «Файертаг» продолжался до трех часов ночи. Стол был организован у англичан («на столах – цто хоцес было, торты всякие…»). Прислуживал «официант» – в белом кителе и в колпаке, в белых перчатках (им был новенький – Джордж). Произносили тосты, чудили, шутили, смеялись. Потом – танцы у Степана.