Покаяние пророков

Вот если бы встать на камень намеленный, поднять руки к небу — и сразу бы услышал Господь…

Взяла иконки, свечку и пошла ходом к речке. По пути заметила свет в боковой норе, заглянула, а там старик стоит на коленях и будто молится, но не кресты кладет и поклоны бьет — глину топором рубит и руками отгребает. Выбралась она к божьему свету, умылась ледяной водой и будто наваждение смыла. Река шумит, пенится на камнях, сверкает в вечернем солнце, обледеневшие за зиму сваи стоят на стрежи, будто девицы в воду забрели и подолы приподняли, чтоб не замочить. А на том берегу лес оживает, вот уже и легкой бежевой дымкой подернулся — сок еще не пошел по деревам, однако ветви их оттаяли, согрелись и зашевелились почки. И где-то там же тетерева расселись по вершинам берез и так булькают, что, кажется, кипит все пространство. Еще неделя, две, и этот любовный кипяток окропит землю, побьет снег, и только тогда появится истинный запах весны, сладко томящий душу.

От молитвы ее отвлек старик, прикативший тяжелую тачку. Молча высыпал землю в поток, встал на колени, напился и опять скрылся в норе. Вавила посмотрела, как вода уносит комья глины, и тоже пошла назад. А в схороне ее ждала старушка — еду принесла.

— Прости ради Христа, — повинилась перед ней. — Да токмо не стану я есть, нельзя мне, обычай такой. Покуда Юрий Николаевич не вернется, поститься буду.

— Дывитесь, який обычай — не исты! Шо це такс?

— Так заведено у нас, след участь путника разделить, чтоб ему легче было.

— Та ты ж голодом себя уморишь! Когда вин вертается? А колы через нидилю, а то другу?

— Ты мне, бабушка, муки немного принеси и соли, — попросила Вавила. — Я жданки испеку и стану есть. А еще рукоделье какое. Нельзя нам без дела сидеть, грех.

— Та шо ж я тебе принесу?

— Любую женскую работу, бабушка. Хочешь, я тебе и спряду, и сошью, и свяжу или вышью.

Старушка так и не поняла ничего, однако согласилась и когда уже заполночь спустилась в схорон, чтоб деда накормить, принесла муки, соли и узелок с тряпьем, лоскутное одеяло шить. Боярышня тут же замесила тесто, в холод поставила, чтоб не забродило, и взялась выкраивать лоскутки и сшивать вручную. Наутро же, когда печь истопили, поднялась наверх, выпекла жданки и сложила в холщовую сумочку.

— Вот моя пища, — сказала. — На сорок дней хватит.

Старушка лишь удивленно рот прикрыла.

— Яка чудна дивчина…

А Вавила вернулась в схорон, развязала свою котомку, достала оплечье с нашитыми монетами и вспомнила, что Ярий Николаевич не велел ничего отдавать и даже показывать. Вроде бы и ослушаться грех, да ведь люди эвон как страдают, в землю зарываются. Если по-божески рассудить, то несправедливо будет: бритому мужику с автобуса колечко за проезд отдала, а страждущим не пожертвовать и вовсе великий грех.