Солнце полуночи

Сколько же лиц мелькало в моей памяти – виновных, которых я казнил, и невинных, которых спас!

Одно лицо застряло перед мысленным взором – виновное и в то же время невинное.

Сентябрь 1930 года. Он выдался на редкость тяжелым, этот год. Люди повсюду бились из последних сил, чтобы пережить крах банков, засухи, пыльные бури. Вынужденные переселенцы, фермеры с семьями, наводнили города, где им не было места. В то время я гадал, неужели беспросветное отчаяние и страх в мыслях тех, кто окружал меня, внесли свою лепту в меланхолию, которая начинала донимать меня, но, по-моему, даже тогда я уже знал, что моя подавленность всецело объясняется моим собственным выбором."

"Я проходил через Милуоки, как проходил через Чикаго, Филадельфию, Детройт, Колумбус, Индианаполис, Миннеаполис, Монреаль, Торонто – один город за другим, а потом возвращался, и так раз за разом, впервые в своей жизни вел поистине кочевой образ жизни. Дальше на юг я никогда не заходил – мне хватало ума не охотиться вблизи этого рассадника кошмарных войск новорожденных и дальше на восток не продвигался, так как избегал Карлайла, но в этом случае скорее от стыда, чем из чувства самосохранения. Ни в одном месте я не задерживался дольше чем на несколько дней и ни в коем случае не общался с теми людьми, на которых не охотился. За четыре года я с легкостью научился находить те умы, которые искал. Я знал, где с наибольшей вероятностью найду их, знал, когда они обычно действуют. Меня тревожила легкость, с которой удавалось засечь очередную идеальную жертву: слишком уж много их было.

Вероятно, меланхолия объяснялась в том числе и этой причиной.

Из умов, за которыми я охотился, обычно бывала изгнана вся человеческая жалость – вместе с большинством других эмоций, кроме алчности и вожделения. От умов нормальных, менее опасных окружающих эти отличала холодность и целеустремленность. Само собой, большинству требовалось время, чтобы достичь стадии, когда они начинали воспринимать себя в первую очередь как хищников и только потом – как кого-то еще. Так что жертвы всегда выстраивались вереницей. Я не успевал спасать всех. Мне удавалось спасти лишь очередную.

В поисках подобных умов я, как правило, отключался от всего более человеческого. Но тем вечером в Милуоки, пока я бесшумно передвигался в темноте – неспешным шагом, когда вокруг были свидетели, и бегом, когда их не было, – мысли иного рода привлекли мое внимание.

Они исходили от молодого мужчины, бедного, живущего в трущобах на окраине промышленного района. Его нравственные страдания вторглись в мое сознание, хотя в те времена душевные муки не были редкостью.