Солнце полуночи

Эта необходимость внушала ему отвращение, ему не нравилось думать о том, как это будет. Но и эти сомнения он тоже преодолел. На них ушла еще неделя."

"К тому времени я уже довольно сильно ощущал жажду, повторение одних и тех же мыслей у него в голове наскучило мне. Но я понимал, что смогу оправдать совершенные мной убийства, только если буду строго следовать установленным мной самим правилам. Наказывать надлежало только виновных, лишь тех, которые, если их пощадить, причинят другим тяжкий вред.

Как ни странно, я был разочарован, когда однажды ночью он явился к тайнику за своими веревками и кляпом. Вопреки всем доводам рассудка я надеялся, что он останется невиновным.

Я последовал за ним к открытому окну, под которым спал ребенок. Он не слышал моих шагов за спиной и не увидел бы меня в тени, если бы обернулся. В голове у него перестали вертеться одни и те же мысли. Он осознал, что мог. Мог сделать то, что намеревался.

Я ждал до тех пор, пока он не просунул руку в окно, не пробежался пальцами по руке девочки, чтобы получше ухватиться за нее…

И тогда я вцепился ему в горло и вспрыгнул вместе с ним на крышу тремя этажами выше, где мы приземлились с гулким грохотом.

Конечно же, его перепугали холодные, как лед, пальцы, обхватившие шею, ошеломил внезапный полет по воздуху, он растерялся, не понимая, что происходит. Но когда я развернул его лицом к себе, каким-то образом догадался. Взглянув на меня, он не увидел человека. Увидел только мои пустые черные глаза, мертвенно-бледную кожу, увидел суд. В своих догадках насчет меня он даже не приблизился к истине, но безошибочно определил, что происходит.

Он понял, что я спас от него ребенка, и испытал облегчение. Таким ожесточенным, бесстрастным и уверенным в себе, как другие, он не был.

«Я этого не сделал», – подумал он, когда я кинулся на него. Он не оправдывался. Просто был рад, что его остановили.

Он стал моей единственной, строго говоря, невинной жертвой, тем, кто не дожил до момента, когда превратился в чудовище. Положить конец его устремлению к злу было правильным, единственно возможным выходом.

Вспоминая их – всех, кого я казнил, – я ничуть не жалел о смерти каждого в отдельности. Без каждого из них мир стал лучше. Но почему-то это все равно не имело значения.

В конечном счете кровь – всего лишь кровь. Она приглушала мою жажду на несколько дней или недель, только и всего. А физическое наслаждение, хоть оно и присутствовало, портили душевные муки. Несмотря на все мое упрямство, приходилось признать истину: без человеческой крови я чувствовал себя счастливее.

Общий счет убийств стал слишком тягостным для меня. Через несколько месяцев после того случая я отказался от своего эгоистичного крестового похода и оставил всякие попытки найти в бойне смысл.