Солнце полуночи

От моего чуждого прикосновения пропасть между нами становилась более очевидной.

Я смотрел в ее встревоженное лицо и ждал, что вот-вот увижу на нем подтверждение тому, что очередная истина оказалась перебором. Прошло несколько долгих секунд, напряжение на ее лице постепенно изгладилось. Взгляд сосредоточился на моем лице, в нем возникло беспокойство иного рода.

Без колебаний протянув руку, она приложила пальцы к моей щеке.

– Ну что такое?

Опять она тревожилась за меня. Настолько явно, что я понял: это не тот перебор, которого я опасался.

– Я все жду, когда это наконец произойдет.

Она не поняла:

– Что произойдет?

Я глубоко вздохнул:

– Я же знаю: в какой-то момент то, что я рассказываю тебе, или то, что ты видишь, станет для тебя последней каплей. И тогда ты с криком бросишься прочь. – Я попытался улыбнуться, но получилось неважно. – Останавливать тебя я не стану. Я жду этого, потому что хочу, чтобы ты была в безопасности. И вместе с тем я хочу быть с тобой. Примирить эти два желания невозможно…

Она распрямила плечи и выпятила подбородок.

– Никуда я не убегу, – пообещала она.

При виде такой отваги я невольно улыбнулся.

– Поживем – увидим.

– Ну, продолжай, – попросила она, нахмурившись в ответ на мои сомнения. – Карлайл приплыл во Францию…

Еще секунду я оценивал ее настроение, потом повернулся к картинам. На этот раз я указал на самую заметную из всех, самую яркую и броскую. Она должна была изображать страшный суд, но одна половина мечущихся фигур, казалось, участвует в некой оргии, а другая – в яростном и кровопролитном сражении. Только судьи на мраморных балконах, возвышающихся над этим хаосом, оставались невозмутимыми.

Эта картина была получена в подарок. Карлайл ни за что не выбрал бы такую сам. Но когда Вольтури настояли, чтобы он принял ее в память о времени, проведенном вместе, отказаться он не смог.

Он проникся теплыми чувствами к этой аляповатой работе – и к надменным властителям-вампирам, изображенным на ней, – поэтому повесил ее среди других любимых картин. Ведь, несмотря ни на что, они во многих отношениях проявили к нему удивительную доброту. А Эсме нравился маленький портрет Карлайла, затерянный в хаосе лиц на картине.

Пока я рассказывал о первых годах, проведенных Карлайлом в Европе, Белла разглядывала картину, пыталась понять, что означают изображенные на ней фигуры и буйство красок. Я заметил, что мой голос утратил недавнюю легкость. Думать о стремлении Карлайла подчинить себе собственную природу, стать для человечества благодетелем, а не паразитом, было невозможно, не чувствуя трепета и не сознавая, как грандиозен проделанный им путь.