Олигарх с Большой Медведицы

Он гладил ее ухо, нежное, загоревшееся от ласки, и ее горло с трогательным синяком, и спину между лопатками, и щеку, и грудь, которая тыкалась ему в ладонь, и ему было жарко и страшно, что он не дотянет до конца. Не дотерпит. Сгорит.

Она переступила ногами в мягких белых унтах так, чтобы быть к нему еще ближе, и не слишком уверенно потянула с него свитер, и ее неуверенность смешила, раздражала и ужасала его.

Неужели она не видит, что может делать с ним все, что угодно, и даже немного больше? Она разрушила все, что он с таким смиренным терпением создавал для себя целый год, и не заметила этого! Она отравила его кровь, она запалила этот пожар и еще смеет трогать его с такой робкой неуверенностью, что он чувствует себя варваром и совратителем малолетних!

Он содрал с себя свитер, швырнул его куда-то в сторону, потом содрал водолазку с нее и тоже бросил. Лиза съежилась и как-то попятилась в тень, но он остановил ее, и снова прижался к ней, и не отпускал, и целовал, и тискал, и трудно дышал, и дрожал, как в ознобе, хотя жара была невыносимая.

Потом что-то изменилось. Он моментально понял, как если бы она сказала это вслух.

Она перестала отступать, на миг замерла и бросилась в наступление.

Победа. Беда.

Он затолкал ее в ближайшую комнату, залитую лунным светом, где был только старый холодный кожаный диван с деревянными перильцами, но им было наплевать на диван.

Лиза стащила его джинсы, потом свои и прижалась, и заскулила, и стала быстро и жадно целовать его куда придется, и он не сразу понял, что она не открывает глаз.

– Посмотри на меня.

– Нет.

– Посмотри на меня.

– Я не могу.

– Посмотри.

Она распахнула глаза и больше уже не закрывала. Все это было ничуть не похоже на сцену соблазнения. Господи, это было вообще ни на что не похоже!

Как будто они стремились что-то доказать друг другу. Что-то объяснить. Что-то такое, что иначе объяснить никак невозможно.

Объяснения не пропали даром. Все оказалось гораздо проще, чем представлялось. Гораздо важнее. Жарче. Серьезней.

Он не оценивал ее исподтишка, он не заметил ее аппендицитного уродства, он понятия не имел, какой именно на ней был когда-то лифчик, а ее живот казался ему верхом совершенства.

Он просто изо всех сил хотел и любил ее. Только и всего.

Она и представить себе не могла, что это так просто. Проще не придумаешь.

И не надо сомневаться, бояться и представлять, как выглядишь со стороны, и принимать позы, и скрывать недостатки, и подчеркивать достоинства, и компенсировать изъяны! Не надо ничего, потому что на этот раз все по-настоящему.

Редко бывает по-настоящему. Почти никогда, а им повезло.