Олигарх с Большой Медведицы

Его тело представлялось ей совершенным, хотя вряд ли его скульптурный портрет можно было бы выставить в Пушкинском музее рядом со знаменитым Давидом! Ей не нужен никакой Давид, ей нужен именно этот, живой и настоящий мужчина, с горячей и влажной кожей, блестящим от напряжения лбом и большими ладонями, которые так старались не сделать ей больно. Она приходила в восторг от того, как он дышит, от того, как двигается его грудь, от его длинных ресниц и узких ступней, казавшихся ей очень изящными.

Она никогда не приходила в восторг от мужских ступней!

Ha старом диване было узко и неудобно, и они еще предпринимали некоторые маневры, чтобы не свалиться с него, и неуклюже возились, и засмеялись, когда он все-таки чуть не упал, и все было здорово, горячо, сильно и, самое главное, со смыслом.

Никогда раньше ни у одного из них это не было со смыслом, как сейчас."

"Потом вдруг оказалось, что больше нельзя ждать, и нельзя терпеть, и надо скорей, скорей, и выше, и дальше, и непонятно куда, и темнота сошлась в узкий и горячий тоннель, и в нем невозможно стало дышать, и выжить можно было только вдвоем, друг с другом, друг в друге, и его отравленная кровь перелилась в нее, и вспенилась, и загудела в венах – общих. С чего они взяли, что у каждого из них разная кровь и разные вены, когда все возможно только на двоих, все устроено как раз на двоих и по-другому быть не может!

Грянул гром. Сверкнула молния.

Тот, кто сказал, что в декабре не бывает гроз, ошибался.

Сильно ошибался.

Победа. Победа.

Беда.

Дверь была не заперта, Морг сразу это понял. Он с первого взгляда умел отличить закрытую дверь от открытой. Эта была открыта. В доме никого не было, это он тоже понял довольно быстро, стоя за сосной и внимательно наблюдая.

Поначалу он еще думал, что хозяйка спит, а потом понял, что ее вовсе Дет, хозяйки – той самой, которую он чуть было не пристрелил по ошибке возле забора.

От этой мысли ему стало стыдно – он никогда не убивал просто так. В конце концов, он охотник, а не убийца.

Значит, если ее нет дома, она у объекта. Это осложняло задачу. Следовало или ждать ее возвращения, или убивать обоих, но у него не было таких планов.

В Москву она уехать не могла, Морг знал это точно. Снег сыпался потихоньку, а перед гаражом не было никаких следов от колес, следовательно, никто не выезжал. К своей будущей жертве Морг чувствовал что-то вроде уважения – все же мужик, а не истерик и не тряпка. В ментовку не кинулся, спасаться тоже не побежал. Охота на крупного зверя обещала быть удачной. Достойного противника убить куда приятнее, чем недостойного, – тут вспомнился молокосос, навязанный ему в напарники. Морг не чувствовал никаких угрызений совести, и молокососа ему было совсем не жаль.