Дикие нравы

По разбитым пальцам текла кровь, но Барсуков даже не замечал этого, еще не много, еще одно маленькое усилие… «Же дуа але…».

Автоматическая винтовка сухо отсекла экономную очередь. Три пули ударили русского в спину, на таком расстоянии даже при автоматическом огне разброс минимален. Сила удара разогнанного в стволе свинца швырнула нарушителя на колючку, стальные нити натянулись, удерживая вес тела, и русский беспомощно цепляясь за них слабеющими пальцами, сполз вниз, в сочную африканскую траву. Лицо, изодранное об шипы колючей проволоки, залило неестественно яркой на фоне солнечного погожего дня кровью. Впрочем, Барсукову было уже все равно, он больше не чувствовал боли. «Же дуа але…», — шепнули холодеющие губы. «Что же ты лежишь, сынок? — всплеснула руками мама Барсукова, сухонькая старушка в цветастой косынке. — Утро уж давно, пора Зорьку на выпас гнать!» «Же дуа але…» — с трудом перекатывая во рту чужие отчего-то пахнущие свежей кровью слова произнес он, удивляясь где-то глубоко внутри, зачем отвечает маме французской бессмыслицей, ведь она все равно не поймет этого языка. Он попробовал было сказать что-то по-русски, объяснить старушке, как он рад, что, наконец, ее видит, как он скучал по ней, по родному дому и даже по противной Зорьке, которую чуть свет надо гнать на выпас, он очень многое хотел сказать, может быть впервые в жизни ощутив неодолимую потребность облечь в слова те глубинные чувства, которые испытывал, но звуки застряли в горле, беспомощно булькая в кровавой жиже, пузырями алой пены вспухли на запекшихся губах и сгинули, погружаясь в подползающую темноту, а следом за ними закружился, проваливаясь в черную пропасть небытия и сам Барсуков.

Сбившиеся угрюмой молчаливой толпой солдаты внимательно следили за тем, как два бельгийца с повязками санитаров на рукавах пятнистой формы уносят на носилках тело застреленного. И таким зарядом концентрированной ненависти веяло в тот момент от безоружных, запертых в лагере среди джунглей чужой страны русских, что санитары поминутно опасливо озирались. Несмотря на отделявшую их от пленных колючку и настороженные автоматы охраны, им было страшно.

На следующий день в лагерь бельгийцы привезли замполита. Офицеров с самого начала еще в порту отделили от рядовых, поселив их отдельно, где-то в черте города. И вот теперь, замполит, заискивающе улыбаясь сопровождавшим его бельгийцам, забрался на наскоро сооруженную посреди лагеря трибуну и начал говорить. Говорил он, так же как и раньше, мастерски, делая точно рассчитанные паузы, увлеченно рубя воздух рукой. Говорил о том, что сложившееся положение обязывает их вести себя с бельгийцами почтительно, подчиняться их требованиям и соблюдать дисциплину.