Дикие нравы

Светловолосый здоровяк откуда-то из-под Вологды Барсуков, с самого начала вел себя не совсем адекватно, с трудом переносил вынужденную неволю, тосковал по дому, по родным, особенно по матери и младшей сестренке. Часто пел унылыми лагерными вечерами грустные и тягучие вологодские песни, остановившимся взглядом глядя на север, туда, где за пустынями и морями лежала где-то далеко родная Вологодчина. «Не жилец, — грустно качая головой, как-то сказал Тарасюк. — Видал я уже такое, сожрет его тоска изнутри. Если он раньше сам на себя руки не наложит». Умудренный жизненным опытом сержант на этот раз ошибся, Барсуков на себя руки не наложил. Однажды после завтрака он, посидев несколько минут, словно в трансе не реагируя на тормошение и расспросы товарищей, вдруг поднялся на ноги и тяжело зашагал на север. Он шел ни на кого не глядя, ничего не замечая вокруг, до тех пор, пока не уперся грудью в намотанную вокруг лагеря колючую проволоку. Со стоявшей рядом вышки за ним внимательно наблюдал бельгийский коммандос. С удивлением оглядев препятствие, будто только сейчас впервые узнал о его существовании, Барсуков, недолго думая, голыми руками отодрал одну из проволочных нитей от крепившего заграждение столба, поднырнул под другую и оказался по ту сторону первой линии ограды. Бельгиец на вышке вскинул автоматическую винтовку, погрозив нарушителю порядка ее хищным кургузым стволом.

— Presentez-vous immediatement en arriere! (Немедленно идите назад!)

— Лесэ муа транкиль! Же дуа але, — молитвенно сложив руки на груди и безбожно коверкая наспех заученные французские слова, простонал Барсуков, просительно глядя снизу вверх на часового.

Ответом ему был лишь энергичное движение автоматного ствола, недвусмысленно приказывавшее покинуть запретное пространство между ограждениями.

— Же дуа але! — звонко выкрикнул Барсуков и в натянутом как струна звуке этого крика чувствовалась истеричная решимость.

Выстрел грохнул, вспугнув с ветвей недалеких деревьев птичью мелочь. Солдаты невольно замерли, глядя на Барсукова, тот не обращая внимания на последнее предупреждение бельгийца, раскачивал проволоку второго ряда ограждения. Казалось, больше ничего в окружающем мире его в тот момент не интересовало.

— Не надо, Барсук, иди назад! — нерешительно крикнул кто-то из толпившихся у крайних палаток бойцов. — Брось, не надо!

Барсуков даже ухом не повел, словно бы и не слышал.

— Же дуа але, же дуа але… — будто заклинание твердил он себе под нос намертво затверженную фразу.

Проволока, прихваченная проржавевшими загнутыми в дерево столба гвоздями, вроде бы начала поддаваться, на месте будущего излома уже сверкнула ярким серебром металла первая трещина.