Непокорная для шейха (СИ)

Что продал торговцам живым товаром, и отследить их путь тебе не составит труда. Отец, скажи мне это, во имя Аллаха.

Молчал Давуд Аль-Махаби, эмир с ледяной черной глыбой вместо сердца. Тот, кто по воле шайтана был моим отцом. И лишь в глазах его была сталь, не позволяющая уцепиться хоть за какую-то зацепку, что моя жена осталась жива.

Она с треском рухнула — моя оборонная стена, кое-как смягчившая боль, чтобы не свести меня с ума в тот момент. Глаза заволокла тьма. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я кинулся на отца.

В руках была сила. Они не чувствовали боли. Вся ее глубина сейчас сконцентрировалась в кончиках пальцев, сомкнувшихся вокруг отцовской шеи.

Он что-то кричал, призывая меня прекратить, применяя свой особый тон. Тщетно. Бороться со мной, доведённым до точки и полным сил, он тоже не мог.

— Умри! — как эхо, повторял я, сжимая руки и вбирая кожей его страшные хрипы, чувствуя, как одержимо бьется в ладонь сонная артерия. — Умри! Умри! Как убивал ее! Умри же!..

Это было единственное, что могло меня удержать на этой земле. Я даже не понял, как меня оторвали от отца, для этого понадобилось шесть бойцов. Они оттесняли меня прочь, к двери, но боль, лишенная выхода, догнала меня именно в их руках.

Я закричал, и каким-то чудом вырвавшись из стальной хватки их рук, упал на колени, закрыв лицо руками. Боль нашла выход через страшный, нечеловеческий крик. Она ломала кости, выворачивая наизнанку. Она плавила рассудок концентрированной кислотой.

От меня осталась одна лишь оболочка. Меня уже не было в живых на этой земле.

— Будь ты проклят… — задыхаясь между приступами криков, шептал я, — будь ты проклят… проклят… проклят…

Зря прибежавшая на шум мама пыталась взять мое лицо в свои ладони, забрать хоть часть невыносимого страдания своими касаниями и теплом. Я не замечал ничего, будто и вправду вошел в иное измерение, где еще мог догнать тающую стремительно тень своей любимой Аблькисс. Звуки, касания, запахи — ничего в этом мире уже не имело значения.

Крик затих, разрывая на кровавые волокна мои голосовые связки. Слова закончились, будто не было в них больше никакой необходимости здесь, в этом жестоком мире.

Я отвел руки матери от своего лица. Я вообще не понимал, что происходит вокруг. Встал, пошатываясь, уже не обращая внимания на промокшую от слез рубашку, побрел прочь отсюда.

У меня больше не было семьи. У меня больше не было той, ради которой стоило жить и находить в себе день изо дня силы быть лучше. Боль превратила мою душу в выжженное напалмом поле.

Я не мог кричать. Слезы давно закончились. Реальность обрушилась, накрывая новой волной, словно контрольный выстрел в голову.

Я сам обрек ее на смерть. В тот самый миг, когда забыл о реальности и решил сделать Киру своей. Не отец убивал ее. Это сделал я.