Колычев. Циклы детективов. Романы 1-44

 – На унитазы не надо было бы раскошеливаться…

– Не ест он и не пьет, – тихо сказал Калугин.

Как будто сам к себе обращался.

– Я знаю про голодовку. И другие знать будут. Если уже не знают… Этот Космач – еще тот субчик…

– Одно слово, вор в законе, – кивнул Ревякин.

– Да какой он вор в законе? – с каким-то фальшивым презрением отмахнулся Калугин. – За бабки корону купил.

Сухарь, апельсин. Таких сейчас вагонами к нам гонят…

– Ну не знаю я, апельсин он там или сухарь, – показал свое несогласие прапорщик. – Но порода в нем чувствуется. Крепкая порода. Железо!…

– Железо гнется, – усмехнулся майор. – И ломается… Ломать его надо.

– Вы – начальство, вам видней, – неодобрительно пожал плечами Ревякин.

За эти сутки, так же как и Чирков, он проникся уважением к человеку-статуе. И, как итог, зла ему не желал. Но и защитить его не мог. Даже если бы хотел…

– Камера у нашего вора плохая, – продолжал Калугин. – Жарко, душно, водичка под ногами хлюпает, да еще и с потолка капает. Зато во второй камере сухо и комфортно. Особенно если прокладками «Олби» пользоваться… Кстати, прокладки нашим девочкам завезли?

– Не положено, – буркнул себе под нос Ревякин. – И девочки – тоже не положено…

– А не надо девочку дожить. Ее ставить надо. Раком! Чтобы на всю длину вошло!…

Чиркову пришлось приложить все усилия, чтобы презрение к майору Калугину не прорвалось наружу. Как он может говорить такие вещи, да еще с насмешкой?…

Служба Чиркова устраивала. Работа непыльная, иногда можно подкалымить, до родной деревни рукой подать. Солдафонская грубость сослуживцев – дело привычное. Не в институте же благородных девиц воспитывался. Два года армии за спиной, здесь, на зоне, уже третий год. Сам по-волчьи выть умеет. Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть, это мужеложство. Мерзость несусветная. Еще как-то можно понять, что зэки штампуют петухов и лезут к ним под хвост. У них по жизни вывернутые наизнанку представления о нравственности. А вот начальство… Тот же майор Калугин, он же офицер, примерный семьянин – двое детей растут, с женой душа в душу живут. И как он может так спокойно относиться к столь отвратному явлению? Да еще говорить о нем в таком похабном тоне. Раком, на всю длину… Тьфу!…

Так и это еще не все. Калугин не только не препятствует распространению петушиной заразы, он еще и культивирует эту болезнь. Вторая камера – это самая натуральная пресс-хата. В ней обитают четыре урода с куриными мозгами. Двое из них – педики по жизни, с воли дырявыми пришли. Двух других опетушили уже на зоне. За дело опустили, за то, что в свое время девчонку в извращенной форме изнасиловали.

Все четверо – изгои. И если бы не пригрел их Калугин, до конца срока гнить бы им в петушином углу.