Художница из Джайпура

Договор пестрел фразами вроде «законные родственники ребенка», «безвозвратная передача родительских прав» и «запрет на взаимодействие с кровной семьей». В пункте на третьей странице были указаны необходимые физические данные: вес и рост при рождении, частота пульса и, разумеется, пол малыша (непременно мужской). Самир тогда спросил, что будет, если Радха родит девочку. Ответа на этот вопрос не знала ни я, ни он, но мне даже думать не хотелось об этом. Наверное, это недальновидно, но и Самир явно не допускал такой возможности, поскольку больше не допытывался.

На странице четвертой было указано, что в случае несоответствия вышеизложенных условий требованиям дворца договор считается недействительным и теряет законную силу, а королевская семья Джайпура освобождается от обязательств, в том числе финансовых, каковые изложены на странице шесть.

– Скажите, миссис Шастри, – очки сползли на кончик носа ее высочества, – неужели вы подозреваете, что мы составили несправедливый договор?

Я еле удержалась, чтобы не вытереть сари пот со лба. Я действовала в интересах Радхи, однако, лишь прочитав этот официальный документ, сообразила, что мы действительно отдадим ее ребенка чужим людям, что это не просто разговоры.

– Не обессудьте, ваше высочество, – пролепетала я, вложив в голос все смирение, на какое была способна, – мне никогда не приходилось подписывать столь важные бумаги. Надеюсь, вы не прогневаетесь, если я прочту их с должным вниманием.

И она принялась раскладывать очередной пасьянс, а я продолжила чтение.

Когда я дочитала, махарани Индира начала третий пасьянс. Я ровной стопкой сложила бумаги на столике. Чашки давно унесли. Махарани собрала карты в колоду.

– Удовлетворены? – улыбнулась она.

– Да, благодарю вас.

Она поправила очки, сняла колпачок с ручки, быстро подписала договор в трех указанных местах и протянула мне ручку. Первые две подписи дались мне легко, точно я рисовала мехенди, а не подписывала бумаги, которые навсегда изменят то, кем станет этот ребенок, как будет жить, как сложится его судьба.

Над последней строкой моя рука, привыкшая скользить по коже, замерла. Я полагала, что почувствую облегчение, но меня охватила тревога: я отдаю чужую жизнь – живого, дышащего человека – так же бездумно, как старые сари нищенкам с площади Чхоти-Чаупар.

А когда малыш сделает первый шаг и упадет, родная мать не осыплет его поцелуями, не погладит по щечке. Материнскую любовь ему худо-бедно заменят усердные кормилицы, няньки да гувернантки. И то – неизвестно, оправдаются ли эти надежды.

Почему же неделю назад это решение казалось мне таким логичным?

В гостиной было прохладно; глухо гудел кондиционер. Я же обливалась потом. Тлеющая в висках боль вот-вот охватит всю голову, станет нестерпимой.