Можно я побуду счастливой?

А через год мальчик умер. Не сделали вовремя операцию – и все, конец. Было горько. Горько и страшно – вот это все рядом, так близко, за тонкой панельной стеной. Хоронили его мальчишки-однополчане. Лица взрослые, суровые, плотно сжатые губы. Совсем взрослые лица. Господи, что им пришлось пережить… Они – без отдельных квартир. Потому, что с руками, ногами и ходят. Нечастные, никому не нужные взрослые дети… Сломанные судьбы, искалеченные жизни. За что и во имя чего?

Квартиру ту, кстати, тут же отдали следующему инвалиду. А сколько отпущено тому, другому? Сколько лет он в ней проживет?

Женщин этих, солдатских матерей, я приглашала на обед – с собой у них было только печенье и чай. Сидели на кухне и разговаривали. Одна из них рассказывала, что наконец счастлива – удалось найти останки ребенка, ее восемнадцатилетнего сына.

– А что ты думаешь? – спросила она, поймав мой полный ужаса взгляд. – Я его похоронила! Могу прийти на могилу, ты понимаешь? А у других и этого нет!

Я не ответила – что тут ответишь? Счастье, что можно прийти на могилу к ребенку…

И снова в трудные времена держала семья – мы любили наш домик в деревне Грибановке, куда каждые выходные приезжали наши друзья. Никаких удобств – туалет на улице, воды в доме нет, но шашлыки, разговоры до утра, гитара, воспоминания…

Счастье, что есть семья. Счастье, что есть друзья. И выживать как-то легче.

Наша дачная жизнь была веселой и – странной. Впервые мы близко столкнулись с деревней и ее обитателями. С настоящей деревней, нет, не совсем с глубинкой, конечно, но все же. Было там всего шесть домов. Четыре из них – дачи, где жили только летом, все жильцы – москвичи."

"Все бы ничего – даже пьяница Петька, живущий бобылем в черном, словно обугленном доме с рентгеновскими «ребрами» вместо крыши. Участок Петькин был густо засажен картошкой. И все, больше у Петьки ничего не было и ничего не росло. В день пенсии он надирался уже по дороге с почты. Сил дойти до деревни хватало, а вот до дома – увы, не доходил. Наш дом был первым с краю, и Петька «отдыхал» ровно у наших ворот. Дорога была все время разбита – мимо нас, по единственной улице, каждый день прогоняли совхозное стадо. Ну а уж если был дождь! Лужа – огромная, глубокая, чавкающая жирной, пометом удобренной глиной, – была любимым развлечением детей. Там они постигали природу и мир. Ну и Петька наш тоже не брезговал – заваливался прямо туда, в эту лужу, не церемонясь. Сначала мы честно пытались вытащить горемыку-соседа. Но старожилы сказали – нельзя, будет спать, пока не прочухается.

– А если утонет? – засомневались мы. – Захлебнется, замерзнет?

На нас посмотрели, как на сумасшедших:

– Но до сих пор же не замерз и не потонул?

Что делать – спасать перестали.