Гувернантка с секретом

 – Если вы хотите, чтобы он обедал у вас каждую среду, несмешно шутил, жаловался на свою жену и относился к вам как к глупой взбалмошной девчонке, с которой ему, однако, легко и удобно, то можете по-прежнему делать вид, что вас не трогают его слова.

Мари выслушала меня, смело глядя в глаза, потом ресницы ее дрогнули и, сделав над собой усилие, чтобы побороть нерешительность, она спросила:

– А если я, допустим, хочу чего-то другого?"

"Будто тяжелая ноша упала у меня с плеч. Захотелось тепло улыбнуться, но, решив, что улыбки здесь неуместны, я ответила строго:

– В таком случае нам предстоит много работы.

Глава двадцать девятая

Это невероятно, но мы проговорили с Мари до ночи, до темноты, запершись в моей комнате. Наверное, не разошлись бы и дольше, если бы не явились мальчики с требованием дочитать им «Всадника».

Причем разговоры наши касались Алекса и сомнительных нарядов Мари лишь отчасти, а больше мы обсуждали литературу. Снова едва не поругались из-за Толстого: меня ужасно злили ее поверхностность в суждениях и упрямое нежелание копнуть вглубь. Но кажется, мне таки удалось убедить Мари прочесть «Войну и мир» целиком. Взамен, правда, на обещание ознакомиться с творчеством Басё.

– Вы ничего не понимаете! – вскричала Мари, забравшись с ногами в кресло и размахивая руками так, что едва не опрокинула лампу. – Японская поэзия и культура – это же огромный и совершенно не изученный европейским обществом пласт! В целом мире нет больше ничего подобного! Судите сами: в хокку всего три строчки – а сколько в них смысла! Ваш Толстой исписал кипу бумаги, а здесь те же самые мысли уложились всего в три строчки!

– Абсурд! – отмахнулась я, возмущенная столь кощунственным сравнением. – Уместить в три строчки всю глубину Толстого невозможно. Вы говорите так, потому что не потрудились прочесть целиком хотя бы одну его книгу!

Мари несколько смешалась:

– По правде сказать, я не читала его вовсе: общий сюжет мне Алекс пересказал…

– Вот видите! – восторжествовала я.

– Ничего я не вижу! Даже Алекс сказал, что Толстой в виде хокку смотрелся бы куда лучше.

– Алекс, наверное, пошутил… – предположила я с сомнением.

Мари нахмурилась – кажется, мысль, что слова Алекса были шуткой, раньше не посещала ее:

– Он все время надо мной смеется! Будто я шут какой-то… это невыносимо, если хотите знать.

И Мари как-то сразу притихла, погрустнела, показавшись мне в этот миг даже беззащитной и слабой.

Я в течение этого вечера пыталась для себя понять, что прежде меня так отталкивало в ней? Пыталась – и теперь не могла. Причем не сказала бы, что Мари слишком уж изменилась в последние дни – скорее, я стала смотреть на нее иначе.