Гувернантка с секретом

– А я, по-вашему, именно самоуверенная?

– Конечно! Взять хотя бы ваш сегодняшний наряд. Посмотрите только – эта оранжевая в «турецкий огурец» юбка с наполовину оторванным, кстати, кружевом, так и кричит: моей обладательнице все равно, что на ней надето! Она выше этого! Она настолько самоуверенная натура, что может позволить себе выйти в гостиную хоть в пеньюаре, хоть вовсе в ночной сорочке!

Говорилось все это с вежливой улыбкой и достаточно дружелюбным тоном, чтобы Мари не вздумала усомниться, что это лишь очередная очаровательная шутка.

Елена Сергеевна шутке и рассмеялась.

– Ах, Алекс, – она устало махнула рукой, – было и такое – и в пеньюаре, и в сорочке Мари сиживала вот на этом самом стуле.

Да и Мари, кажется, не думала обижаться:"

"– Нет, маменька, я выходила сюда только в пеньюаре. Выйди я сюда в ночной сорочке, мадемуазель Тальянова извела бы меня за это зубрежкой немецкого. И, чтоб вы знали, это кружево не оторвано – это так было задумано изначально.

– О… – делано изумился Алекс, – в таком случае кто же автор сего творения?

– Разумеется, я! – манерно поклонилась Мари.

– Да это ведь многое объясняет!

И снова душевная улыбка преданного друга.

– Месье Курбатов, а что вы скажете относительно моего платья? – Алекс с Мари были очень заняты сей остроумной беседой, так что мой негромкий вопрос был услышан и понят далеко не сразу.

– Ваше платье? – Во взгляде его мелькнула растерянность, и, видимо решив, что я напрашиваюсь на комплимент, он продолжил более уверенно: – Оно, разумеется, прелестно – как и всегда…

– Благодарю. Просто я думала, что вы станете критиковать сегодня наряды всех дам в этом доме: Елены Сергеевны, мой, горничных.

В ответ тот пробормотал что-то о моем безупречном вкусе, которым можно лишь восхищаться. Кажется, Алекс был уязвлен, а Полесова поспешила замять мое бестактное поведение:

– Ах, Лидочка, дружочек, боюсь, вы принимаете все слишком серьезно – Алекс же просто шутит.

– Сомневаюсь, что Александр Николаевич шутит, – возразила я, – поскольку он не может не понимать, что для любой барышни подобные шутки чрезвычайно обидны.

Я сама с трудом могла объяснить себе, что на меня нашло. Никогда прежде, даже когда Алекс явно позволял себе лишнее, я не смела упрекать его и взглядом. У меня даже мысли не возникало ему возразить. И уж точно Алекса никто никогда не называл Александром Николаевичем – наверное, он решил теперь, что я его возненавидела за что-то.

Пока Елена Сергеевна собиралась с мыслями, чем загладить еще большую мою бестактность, в комнате висело молчание – неловкое и напряженное. А потом Алекс заговорил нерешительно:

– Мари, если я действительно вас обидел, то мне жаль… правда жаль.