Дом у железной дороги (СИ)

На несколько секунд я перестал его слушать (вы даже представить себе не можете, как он становится красив, когда начинает улыбаться; не скалиться, как на обложку журнала, а улыбаться искренне, как когда говорит о чем-то приятном). – …клюет замок. Блестящий же, ты ведь знаешь, такие блестящие металлические замки на сумках, да? – я кивнул. – Клюет замок, сумку украсть пытается, а в сумке же ноутбук лежит, тяжеленный, а ворона, дуреха, не понимает, клювом замок хватает, крыльями машет, взлететь пытается. А я смотрю на нее, курю, даже как-то жалею, что камеры под рукой нет. Смешная птица, говорю же. Ради интереса сигарету ей дал, а она клюнула, представляешь? – он засмеялся. Он редко смеялся в те дни, особенно рядом со мной. Все время старался показать мне, как зол на меня. – Подумал еще, может, с собой ее в общагу взять. Громче моих соседей она не будет – это точно. А так хоть появится хоть какой-то умный собеседник.

– И вы пробовали ее взять в руки?

– Конечно. Протянул обе руки, попытался взять так, чтобы прижать крылья, – он изобразил, как это делал. – А она как начала клювом щелкать, клюнула снова. В общем, я решил, что это гиблое дело, и оставил ее в покое. Она поклевала мою сумку еще минуту и улетела. Наверное, ждала, когда я ей что-нибудь блестящее дам, а у меня вон, только сигареты с собой были.

Я после того разговора, кстати, купил ему ворону. Ненастоящую, конечно. Небольшую такую, с ладонь примерно (какую уж нашел), из искусственных перьев и всякого такого, белую такую, на небольшой деревянной жердочке. И подарил ему. Ну, как бы между делом. Вот, Сергей, новая одежда и книги, вот конфеты, о, а это что? ах да, это, купил вам ворону, ну просто так, увидел и не удержался. Он засмеялся, когда нашел ее, а после фыркнул, и губы у него так скривились.

– Ну ты и чучело, Олег.

И не говорил со мной весь вечер. Я до сих пор не знаю, чем именно и как вообще я обидел его в тот день. Может быть, он увидел какую-то насмешку в этом подарке – я не знаю. Я знаю только то, что мои мысли были чисты, и я никогда не хотел его обидеть. Наоборот, я хотел, чтобы ему было комфортно. Даже комфортнее, чем у него дома.

Он вообще был человеком настроения. А настроение у него менялось быстро. И никогда нельзя было угадать, почему. Мог сидеть, говорить со мной обо всем, рассказывать что-то из жизни, а в следующую секунду мог взять и кинуть в меня подушку и послать вон из комнаты. Мог кричать на меня по рации, покрывать всеми словами, которые знал, а потом внезапно начать рассказывать о том, в какой момент жизни решил начать отращивать волосы. Потому я всегда старался быть с ним мягче. Чтобы он был уверен, что я не представляю ему никакой опасности, что рядом со мной он может быть расслаблен и всегда спокоен.