Добровольно проданная

Мне еще долго здесь жить…

Прохожу а клинику с замиранием сердца. Я еще не знаю, как прошла операция, но надеюсь, что все хорошо, поскольку мне бы уже сообщили. Здороваюсь с девушкой, которая сидит на входе в отделение, улыбаюсь, а вот медсестра смотрит на меня, бегая глазами.

— Я к Уманской. Или к ней еще нельзя?

— Ммм, — мнется девушка. — Я не знаю, поговорите с хирургом, — предлагает она, указывая на кабинет.

— Хорошо, — киваю, а у самой сердце сбивается с ритма.

Стучу в кабинет хирурга и обтираю потные ладошки о брюки. Так, наверное, и должно быть — сначала нужно поговорить с доктором, узнать, как все прошло. Но по телу растекается дурное ощущение тревоги, и внутри что-то сжимается,

— Войдите! — отзывается доктор.

«Боже, боже, боже», — повторяю про себя и вхожу в просторный светлый кабинет. За столом сидит мужчина лет сорока пяти и что-то печатает, глядя в монитор.

— Садитесь, — он указывает на кресло. — Вы дочь Уманской?

— Да, я хотела бы узнать, как прошла операция, — спрашиваю и сжимаю ручку сумки, повторяя про себя, что все хорошо.

— Она сейчас в коме, — так спокойно произносит он, продолжая печатать, а у меня земля уходит из- под ног.

— Что?! — вскрикиваю и зажимаю рот рукой. В глазах темнеет, кажется, еще немного и потеряю сознание. Я мало понимаю в медицине. Но четко уверена, что кома — это очень плохо!

— Черт, извините, ночь была тяжёлая. Я не с того начал, — доктор встает с места, подходит к подоконнику, берет оттуда стакан и наливает мне воды из графина. — Операция была тяжёлая, мы ввели вашу мать в искусственную кому, — поясняет он мне и вручает стакан. А я ничего не понимаю, отпиваю воды, но истерика все равно рвётся из горла. — Успокойтесь, мы выведем ее из комы. Так пока необходимо. Так лучше переносится терапия после сложной операции.

Замираю, прекращая рыдать, выпиваю всю воду и смотрю на мужчину с надеждой.

— То есть все будет хорошо?

— Ну, как доктор, я не могу дать стопроцентных гарантий на жизнь. Никому, даже вам, — вдруг выдает он. А я мотаю головой, отказываясь понимать этого человека. — Черт! — мужчина трет лицо. — Это юмор такой медицинский, не всем понятный и циничный, — устало усмехается он. — Я уже вторые сутки не сплю. — Простите, несу всякую чушь. Все будет хорошо.

Мне разрешили навестить маму в реанимации, всего пять минут, чтобы взглянуть на нее, И там, на высокой больничной койке, подключённый к аппаратам, с перебинтованной головой и с большой трубкой во рту, в которую вкачивают кислород, лежал кто угодно, только не моя мамочка, Моя мамочка красивая, добродушная женщина, с персиковой кожей и веснушками. Моя мама всегда теплая и полна жизни.