Невероятная очевидность чуда

– Ева Валерьевна, никто не ограничивает вас в ваших жизненных решениях и делах, и уж тем более не следит пристально за вашей жизнью, но вам повезло, или не повезло, это как воспринимать, родиться в весьма непростой семье с настолько же непростой историей. А потому…

– А потому, – продолжила Ева, – имеем то, что имеем. Я все отлично понимаю, Константин Алексеевич, и всегда серьезно оберегаю родных, и вам это отлично известно, – напомнила она ему.

– Известно, Ева Валерьевна, – подтвердил Данич. – И мы это очень ценим и уважаем. И если у вас с Орловским сложились доверительные и дружеские отношения, то вы можете рассказать ему о специфике вашей семьи, но, понятное дело, без конкретики в части, касающейся службы ваших родных. – И усмехнулся: – А потом я возьму с него подписку о неразглашении.

– Он что, имеет отношение к вашей службе? – удивилась Ева.

– Нет, – усмехнулся Данич, – никаким боком. Но Павел Андреевич – личность весьма колоритная, мощная, интересная и очень, очень неординарная. И при этом человек он надежный и весьма умный. Так что, если у вас состоится доверительная беседа, можете поделиться семейной историей, но рекомендую и его порасспрашивать поподробней, много интересного узнаете, если он расскажет.

– Воспользуюсь вашим советом, Константин Алексеевич, – почти официальным тоном пообещала Ева.

– Тогда всего доброго, – пожелал ей Данич. – Завтра утром, как только станет достаточно светло, отправимся на то ваше место на реке.

– Договорились, – подтвердила готовность Ева. – И вам доброй ночи, Константин Алексеевич.

– Да какое там… – безнадежно махнул рукой и вздохнул устало Данич.

– Инструктировал? – спросил Еву Орловский, когда она вернулась в кухню.

– Угу, – призналась Ева не самым довольным тоном.

Павел подошел к ней, обнял и поцеловал в подживающую и уже практически сошедшую шишку на лбу.

– И чего ты расстроилась? Все же правильно: этот твой арабский язык и Маалюля, в которой обыкновенный русский человек никаким боком и образом не мог бы оказаться вот так вот запросто в тринадцатом году. И уж тем более раньше. И вся твоя непростая история. – И какая-то тайная замута. Я понимаю. А там, где у нас непростая история, там сразу же появляются ребята из Конторы. Мне с этим, скажем так, «явлением» сталкиваться приходилось, и не раз. Тренер мой первый, Стародуб, к нему же попасть в ученики было без вариантов, он служака глубоко засекреченный, и как отцу удалось это провернуть, я до сих пор не знаю, но меня, как и каждого его ученика, «смотрели», что называется. А Юрьич и того пуще, вообще человек-загадка с такими навыками и тайным прошлым… Понятно, что и за ним приглядывали, и за мной, как за его учеником, особенно после того, как я освоил его науку.