Некоторые не попадут в ад

Ночью меня набирали только в исключительных случаях: если это ночная тревога, срочный выезд; несколько раз такое было, три или четыре.

(Один раз — впустую: мы должны были выехать в соседнюю, дружественную, Луганскую республику, чтоб взять под арест её главу Игоря Плотницкого, который всем там надоел своими африканскими замашками. В последний момент кто-то вспомнил, что у нас три четверти батальона — луганских, а моя личка прежде вообще была личкой Плотницкого — хоть не «тельниками», но вторым кругом, — посему принимающие решение люди передумали. Мои потом огорчались: «Ай, мы сами бы Плотика взяли под стволы!» — они его называли Плотиком, по старой памяти, и никаких иллюзий по его поводу не питали. Плотницкого сняли без нас; он мирно согласился отбыть в Москву. Мы с ним летели одним бортом до Шереметьево — с места я отзвонился Главе, что всё в порядке, и вылетел обратно.)

Глава ночью меня не вызывал — лишнего наговаривать не стану; Сашу Казака поднимал, да, — меня нет.

Короче, могло случиться только что-то плохое.

Взял искрящуюся нетерпением трубку.

Звонил смотрящий от Москвы — но не тот, который политической повесткой был занят, — а по военным делам: меня с ним на очередных поминках познакомил Батя, сказал: «Тебе пригодится»; я спросил, улучив минуту наедине: «А кто это?» — Глава многозначительно постучал костяшками пальцев по столу: тот, кто доносит информацию.

Смотрящий многозначительно назвал свой позывной — так многозначительно, словно я должен был сразу оцепенеть, — и тут же начал орать:

— Какого хера ты там творишь на Сосновке?! Ты думаешь, ты совсем, блядь, отвязался? Ты думаешь, ты теперь гражданин Донецкой народной?! Что тебя Глава прикроет?! Тебя отсюда вытащат хоть сегодня ночью, понял?! Мне из Москвы только что позвонили, велели тебе передать: тебе башку оторвут! Сядешь в России на тридцать лет!

— У нас на столько не сажают, у нас правовое государство, — сказал я, с хрустом потянувшись, голосом махновского атамана, пойманного на расстреле комиссара и уверенного в том, что ему ничего за это не будет.

Поискал рукой, нашёл ночник, щёлкнул. Зажмурился, медленно поднял ногу, посмотрел на пальцы. Отчего-то я совсем не был взволнован.

— Сажают, — крикнул он. — Тебя — посадят!

— Давай, — сказал я, — с самого начала. А то ты кричишь, а я повода не знаю.

— Ты не знаешь?! Всё ты знаешь!

— Ну, давай сверим информацию, — упирался я.

— Твоё РСЗО отработало по украинским позициям двадцать минут назад? Можешь считать, что срок ты уже получил.

Могу даже считать дни до окончания срока, подумал я.

Сбросил звонок, и пошёл пить чай на кухню, курить ночную, под чай, сигарету.

Тут же вышел Граф, улыбнулся своей чудесной — разом отменяющей всю его арийскую сущность — улыбкой:

Меня столько уже пугали.