Некоторые не попадут в ад

Звонок — выползает в коридор только уложившая последнего из детей жена — «Алло?» — там тишина, потрескивание, похрюкивание, животная жизнь.

Наконец, она позвонила мне (у нас нет привычки созваниваться и мотать друг другу нервы, но тут не выдержала) и расплакалась.

Я говорю: это какие-то подростки, переростки, не бойся. Побалуются и отстанут.

Жена не стала обсуждать такой вариант, задала другие вопросы: как ей жить, как водить детей в школу, как водить детей в садик, как приводить их из школы, как приводить их из садика.

Ещё через несколько дней: открывает дверь в подъезд — нет, не кетчуп, — семечек нагрызли; причём такое количество шелухи, словно тут тридцать человек лузгали подсолнухи; что это символизировало, до сих пор не могу понять; ещё подумаю.

Я ей говорю: позвони в полицию. (Никак не привыкну к этому ублюдочному слову — кому, кто-нибудь в курсе, мешала милиция, дядя Стёпа милиционер? Анискин, Жеглов, Шарапов — это полицаи?)

— В полицию? — кричит жена (обычно никогда не кричала). — Да мне стыдно! Что я им скажу? Что у меня кетчуп разбили на пороге? Что у меня семечки грызли, не прибрали? Ты знаешь, что они мне ответят?

— А ёлка? — ухватился я за довод; он казался мне железным.

— Что? Что «ёлка»? У нас сгорела ёлочка, помогите?

Кетчуп потом били с фрикционным постоянством, каждые два дня.

Жена уже, как на работу, словно это обыденность, — прежде чем будить детей, открывает дверь, замывает красное пятно (один раз руку порезала)… Как в английской сказке про Кентервильское привидение, только это в России.

Телефон стала на ночь выключать.

Те обиделись — стали звонить в дверь.

Позвонят — жена лежит час, другой, третий без сна.

Один раз проснулась — дети стоят все уже одетые у кровати, собрались: «Мама, мы в школу. И ты вставай».

Шла одна — над головой выстрелили из травмата; увидела спины — по спинам не поймёшь: точно не старики, а так — может, им по пятнадцать, может, по двадцать пять, может, по сорок пять лет.

Собрала детей — оставили садик, школу, — уехала в деревню; у нас в глухой деревне дом есть. Прятались там.

Ну, как прятались: жили людьми.

…Это уже конец февраля был. Та зима в Донецке доходила тяжело, на жестоком психозе: город трясло от ежедневных обстрелов; у нас одна половина батальона на «Праге» торчала, патрулировала район — искали каких-то диверсантов (и, действительно, троих поймали, те исчезли в недрах МГБ), другая ждала десант на Новоазовском направлении, потом ещё добавилось Коминтерново — самое острие.

Я метался каждый вечер: Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно.