Зимняя война. Дороги чужого севера

Никита в двух словах рассказал, что случилось с Кочергиным и чем закончилась последняя схватка. Разведчики подавленно молчали. Светлая полоса закончилась давно, а в черной погрязли так глубоко, что уже не верили в хорошее. Иногда вставали, припадали к деревьям, слушали. Шум был слабый, неотчетливый. Вроде кто-то кричал, но это могло и померещиться — органы чувств отказывали, голова бастовала. На краю бора Мечников разрешил сделать привал — двигаться дальше было невозможно. Измученные разведчики повалились в снег, надрываясь от кашля и рвоты. Латкин сунул в зубы папиросу — куда же денешься от дурной привычки? Затянулся — и рвотные спазмы затрясли парня. Он выбросил ее, схватился за горло. Других желающих покурить не нашлось. Камбаров отрывал полосу от исподней рубашки, а Карабаш, терпеливо выслушивая ругань, стаскивал с Иванченко верхнее обмундирование, резал ножом рукав, чтобы добраться до раны. Медикаментов не было, пришлось перевязывать так. Семен в шутку поплевал на перевязку — мол, слюна у него ядреная, все микробы убивает.

— Столько парней потеряли… — потрясенно прошептал Латкин. — День назад нас было девятнадцать, осталось пятеро…

— А четыре дня назад нас было двадцать шесть… — вторил ему Карабаш. — Полностью укомплектованный взвод полковой разведки. Забыли про нас, никто не ищет…

— Да кто нас искать будет, Семен? — вздохнул Латкин. — Посмотри, что на фронте творится, целые части гибнут и пропадают, а командование не знает, где и сколько и что за местность вообще вокруг…

— Не вздумай кому-то еще такое сказать, — предупредил Никита. — Сказал разок — и заткни варежку, пока не привлекли за распространение антисоветских слухов.

Латкин пристыженно замолчал, опустил голову. Он был на тысячу процентов прав, но нельзя такое говорить. Красной Армии и так нелегко, только разложения в ней не хватает!

В районе полудня пятеро разведчиков вышли из леса, таща ноги по заснеженной опушке. Боеприпасов почти не осталось, шли налегке. К югу простиралась безрадостная панорама. Метрах в тридцати — извилистое озеро, небольшой обрыв, голые заросли на берегу. Правее — еще один водоем, а между ними узкий перешеек, заросший стелющимися растениями. Эта часть суши петляла змейкой, повторяя очертания береговых линий, убегала в далекий лес за синей дымкой. Справа метрах в пятистах возвышался покатый лесистый холм с плоской вершиной. Возникло ощущение, что где-то впереди — свои. Пусть не крупная часть, какие-то разъезды, дозоры, сторожевые посты. Здесь не было строго очерченной линии соприкосновения.