Дни нашей жизни

Он встал, подошёл ко мне и обнял за плечи."

"— Что с тобой, Мики? — тихо спросил он.

Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, растрёпанного, в следах крови на одежде и лице (видимо, размазал с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой». Потом вспоминал, как я наносил удары один за другим, вспомнил момент, когда Илья перестал сопротивляться и издавать звуки, как это внутренне обрадовало меня и как я стал бить его ещё неистовее. Кажется, это правда.

А если это правда, то как дальше жить?

И я расплакался, упёршись лбом Льву в грудь и оставив следы от слёз на его белой рубашке. Но я был рад тому, что плачу. Это были слёзы, приносящие облегчение, как раскаяние, как искупление.

Так странно: мы могли переругиваться с ним почти каждый день, всё время мне казалось, что он невыносим, что он не понимает меня, что он будто специально делает мою жизнь хуже. Но каждый раз, когда наступал такой момент, который, казалось, вообще невозможно пережить, рядом оказывался он, и можно было вот так взять и расплакаться, прижавшись к нему, и почему-то в такую минуту, когда не требовалось никаких слов и объяснений, никто не понимал меня лучше.

ЯРИК

В школе я ещё неделю точно не появлялся. Меня таскали то к инспектору, то к местному участковому, и постоянно какие-то люди в униформе что-то убедительно и давяще мне внушали. Я возвращался с дикой головной болью и оставался дома на весь день. Родители были не против. Мне кажется, им было меня жалко, но мне себя жалко не было.

Потом Славе позвонили. Я вздрогнул: в последнее время все звонки либо из школы, либо из полицейского участка. Он долго слушал и отвечал только «да» или «нет», а потом сказал:

— Я приду, но вряд ли смогу вам что-то объяснить… Потому что я тоже не знаю причину, он мне её не назвал.

Он опять долго слушал, хмуро поглядывая на меня.

— Это для вас он преступник, а для меня — сын. И я знаю, что если так случилось, значит, причина была серьёзной. Моя уверенность основывается на том, что я его знаю всю жизнь, вы можете говорить мне про него что угодно, но он не преступник, не психопат и не убийца. До свидания.

Закончив разговор, он снова посмотрел на меня. Сказал:

— Это из школы. Нас вызвали на педсовет, он завтра в два часа.

Я кивнул, а сам представил, как буду стоять посреди учительской и все будут пялиться на меня, отчитывать, кричать, задавать кучу вопросов. А я всё равно не смогу рассказать им правду. Как она вообще прозвучит? Сказать, что я избил Илью, потому что он смеялся над тем, что мои родители — геи? Опять придётся врать, а врать мне уже надоело.

Слава ушёл на работу, посоветовав мне заняться чем-нибудь полезным.