Дни нашей жизни

Это не потому, что он ни разу не чувствовал себя плохо. А потому, что он выпинывает себя на работу всегда, в любом состоянии. Если он может встать и идти, он пойдёт."

"Эти странные правила были немного ослаблены, когда в девять лет я серьёзно заболел в самый разгар лета. Утром я проснулся с температурой 38 и небольшим кашлем. Родители поили меня жаропонижающими, но легче не становилось.

Весь день я пролежал в зале на диване. По нескольким причинам: диван можно было разложить, он становился больше моей кровати, а значит, удобнее для болезни и страданий. Ещё рядом было больше места для размещения лекарств, а прямо напротив — телевизор. Я видел, как родители постоянно переглядываются надо мной, но мне было всё равно — я чувствовал себя переваренной макарониной, горячей и липкой. Слипались даже ресницы. Иногда Слава протирал меня влажным прохладным полотенцем, это помогало ненадолго снизить температуру, но в течение получаса она снова поднималась до тревожных значений.

Уже поздно вечером, сонно и лениво смотря «Губку Боба» по телевизору, я вдруг заметил странное. Губка Боб спросил: «Ты хочешь узнать секретный рецепт крабсбургеров?» — и высунулся из телевизора. По-настоящему! Схватился руками за нижнюю часть телика, перекинул ногу и спрыгнул на пол в нашем зале. А за ним шмыгнул Планктон. Абсолютно пораженный этим, я поднял взгляд на Льва, который сидел рядом, будто ничего не замечая.

— Папа, — позвал я ослабевшим голосом. — Папа… Они лезут из телевизора.

— Кто лезет? — не понял он.

— Губка Боб и Планктон вышли из телевизора.

Он обернулся.

— Телевизор выключен, Мики, — осторожно сказал он. — Ты что-то видишь?

В тот момент всё исчезло. Телевизор действительно оказался выключен. Неужели я не смотрел по нему мультик?

Лев снова дал мне градусник. После измерения я посмотрел на него и увидел 36,6. А Лев, взглянув, вышел из комнаты, и я услышал, как он сказал Славе:

— Я не знаю, что делать. Вызывай скорую.

Если Лев говорил: «Я не знаю, что делать» — это было хуже любых диагнозов и прогнозов. Главный показатель того, что ситуация вышла из-под контроля и может обернуться чем угодно.

— Что такое?

— У него 41, галлюцинации на фоне интоксикации.

В девять лет я уже знал, что температура 41 — это почти смерть. Но тогда меня не встревожило это, да и не чувствовал я себя умирающим: мне было просто очень жарко и не хотелось вставать. Зато хватило сил закричать:

— Не надо скорую!

Потому что я не доверял другим врачам и боялся, что они положат меня в больницу и мне придётся засыпать там совсем одному.

Пока Слава вызывал скорую, Лев убеждал меня, что это необходимо.

— Ты же сам врач, — хныкал я.

— Я другой врач, Мики, — объяснял он.

И я начинал хныкать ещё сильнее.

Но тётенька, которая приехала на скорой, оказалась доброй.