Сжигая запреты

Отстраняюсь настолько, насколько Чарушина мне это позволяет. Сталкиваясь лбами, куда более крепкий контакт заключаем. Зрительный – тусклый, словно в режиме максимального энергосбережения. Но по ощущениям он самый яркий. На резервных остатках, космический. Активирующий затравленные тревогой чувства. Пробивающий и поджигающий каждый нерв в моем, казалось бы, законсервированном организме.

– Это не то, что ты думаешь, Дань!

– С ним все в порядке!

– Как ты можешь быть в этом уверена?

Не повышаем голосов, но, блядь, даже приглушенным шепотом интонациями без меры все свои эмоции выдаем.

– Наверное, потому что у меня ничего не болит! Ты не слышишь меня! Сколько раз еще повторить? У меня ничего не болит, Дань! Ничего!

– Это, должно быть, внутренний разрыв, – долблю в новом мощнейшем приливе страха. – Ты не чувствуешь, потому что очумела от счастья! У тебя эйфория!

– Да, блин… – сокрушается Маринка, скрипя зубами. А после вздоха выпаливает: – Это ты очумел от счастья! Ополоумел, я бы сказала! Скретинился! Смудачился! Охренел!

– Марина… – рычу, не потому что злюсь. Хотя, конечно, злюсь. На ее безрассудство. – Береги силы, Марин.

– Это разрыв, да! Моей девственной плевы, Дань!

Всерьез этот выверт, конечно же, не воспринимаю. Но сердце, дрогнув, отчего-то адски сжимается и совсем уж безумно ускоряется.

– Всю боль, что могла быть, я уже пережила!

– Девственность, значит? – уточняю вразрез ей чрезвычайно спокойно. То, что разливается внутри, стоит лишь допустить в мысли этот нереальный бред, мне категорически не нравится – оголтелая радость, отрезвляющая тоска, звериная ревность. Давлюсь всем спектром. Это ведь невозможно! – Девственность… – сам себе поддаю еще куда более убито. Чтобы, наконец, одичало заорать: – Что ты тащишь, Марин?! Вконец крышей поехала?!

Не пережить мне, если она не заткнется. А она, естественно, не затыкается. Когда сжимаю, не сдерживая сил, в ответку агрессивно толкается. Лбы мы с ней сегодня точно сотрем. Но, мать вашу, это не то, о чем ревет моя душа.

– Это я-то?! Я поехала крышей, Дань?! Ты самая тупая ебливая сволочь, которую этот мир производил!

– А ты, блядь, самая лживая!

– Ну и пошел ты! Пошел ты… Ты… Я вообще тебя ненавижу! Так ненавижу, сил нет терпеть!

Потрясение стопорит все системы жизнедеятельности в моем организме, когда я понимаю, что Маринка захлебывается рыданиями.

– Почему ты плачешь? – выдыхаю, ощущая, как грудь вспарывают жгучие молнии боли.

– Потому что ты дурак! – горланит, не меняя интонаций. Но сразу же за этим разражается серией хриплых всхлипываний, рыков и икоты. А мгновение спустя значительно тише признает: – Потому что мне обидно.

Я искренне стараюсь, но сложить уравнение и вычленить истину не удается.

До тех самых пор, пока Чарушина не взрывается.