Запах соли, крики птиц

В эти недели он поставил себе целью немного — а еще лучше побольше — покувыркаться под одеялом в прямом эфире. От такого, блин, становятся легендой. Он ведь был чертовски близок к этому на острове, и наберись та недоделанная телка из Йокмокка чуток побольше, все бы сработало. Его это по-прежнему злило, и он рвался к реваншу.

— Уффе, блин, дай нам немного покоя. — Калле чувствовал, как раздражение нарастает все больше.

— Что значит, покоя? — Уффе вновь попытался просунуть руку и на этот раз продвинулся чуть подальше. — Мы здесь не ради того, чтобы сидеть спокойно. А я-то думал, ты у нас главный любитель вечеринок! Форму, что ли, потерял или можешь тусоваться только в стокгольмских кабаках? — В голосе Уффе слышался сарказм.

Калле посмотрел на Мехмета в поисках поддержки, но тот, казалось, полностью погрузился в чтение фэнтези. Калле вновь почувствовал, как его достало это дерьмо. Он никак не мог понять, зачем вообще в это ввязался. «Робинзон», разумеется, совсем другое дело, но это! Сидеть взаперти с такими придурками! Он демонстративно надел наушники, улегся на спину и стал слушать музыку в своем плеере. Громкий звук милосердно заглушал болтовню Уффе, и Калле дал волю мыслям. Они неумолимо возвращали его назад. Сперва шли самые ранние воспоминания — картинки из детства, зернистые и скачущие, словно фильм, снятый на восьмимиллиметровой пленке «супер». Он бежит прямо в объятия мамы. Запах ее волос смешивается с ароматом травы и лета. Обнимающие его руки создают ощущение полной защищенности. Вот смеется отец. Смотрит на них с любовью, но вечно куда-то торопится, бежит. У него никогда нет времени, чтобы остановиться, тоже обнять их. Никогда нет времени вдохнуть запах маминых волос. Этот аромат летней травы по-прежнему стоит у Калле в носу.

Потом пленка закрутилась дальше. Остановилась. Картинка сразу сделалась четкой, резкой. Он открывает дверь к маме в спальню и первым делом видит ее ноги. Ему тринадцать. С тех пор как он бежал в ее объятия, прошло много лет. Очень многое успело произойти. Очень многое изменилось.

Он помнит, что закричал. Довольно сердито. Спросил, почему она не отвечает. А когда он распахнул дверь полностью и его оглушило тишиной, в желудке возникло первое леденящее предчувствие: что-то не так. Он медленно подошел к ней. Казалось, она спит. Лежит на спине, волосы, бывшие в его детстве длинными, теперь короткие. На лице застыло выражение усталости, горечи. На какую-то долю секунды ему подумалось, что она все-таки спит. Очень крепко. Потом он заметил на полу пустую баночку от таблеток, выпавшую у нее из рук, когда таблетки начали действовать и ей удалось убежать от действительности, которую она была больше не в силах выносить.

С того дня они с отцом жили бок о бок, в молчаливой вражде.