Замуж за незнакомца

Маша сбивается, торопится мне объяснить, воровато оглядываясь по сторонам. Мои пальцы от её хватки жутко болят, но я терплю – всем нам иногда нужно покаяться.

Маша подаётся вперёд, я обнимаю её за плечи, глажу по спине, а моя рубашка становится мокрой от чужих горьких слёз. Я стараюсь не думать над этой ситуацией – это не мои грехи, не мои сделки. Прошлого ведь не изменишь, и я не вправе кого-то судить, хотя мне до жути обидно, что Кирилл вырос без матери. Хотя бы кто-то из нас двоих знал, что такое материнская любовь и защита.

– Может быть, когда-то вы найдёте в себе силы признаться?

Маша, как маленькая девочка, которая окончательно запуталась, лишь всхлипывает и очень трогательно трётся носом о моё плечо. Молчит, а я и не настаиваю.

Мы сидим так ещё долго. Остывает недопитый кофе, рассвет окрашивает розовым небо, а контуры мира проступают в туманной дымке. Надо возвращаться, и телефон пиликает, вырывая из момента.

– Тина Романовна, Кирилл Олегович пришёл в себя.

Неужели пережили эту ночь?

– Пойдёмте, Маша. Кириллу лучше.

Маша отстраняется, растирает горькие слёзы по лицу и улыбается.

– Иди сама, девочка. Ты ему нужнее, чем наломавшая дров немолодая женщина. У вас ещё может всё получиться, а я уж потом как-нибудь заскочу. Передай ему, что я за него молиться буду.

– Думаете, ему важны чужие молитвы?

– Ему важно, чтобы его любили, – Маша снова обнимает меня за плечи и отпускает. – Даже если Кирилл никогда в этом не признается, больше всего он нуждается в чужой любви.

Маша поднимается с лавочки, взмахивает рукой на прощание и уходит в туман, так ни разу и не обернувшись.

Перед тем, как зайти к Кириллу, я останавливаюсь на крошечном пятачке между холлом и коридором, упираюсь лбом в прохладную стену и просто дышу. Мне нужно перегрузить мозг прежде чем войду к мужу. Чужие тайны – это тяжело, но я пообещала, потому придётся как-то с этим жить и не влезать, ничего не рушить. Если правда кому-то и нужна через столько лет, то точно не мне вскрывать её ржавым ножом.

В палате Кирилла тихо. Медсестра, загораживая от меня мужа, ставит ему укол, а я замираю в проходе. Вдруг мне померещился звонок врача и на самом деле Кирилл не пришёл в себя?

– Тина, я тебя чувствую, – голос Кирилла трудно узнать, до того он слабый и хриплый, но я улыбаюсь. – Идите, барышня.

Даже лёжа на больничной койке, находясь одной ногой в могиле, Кирилл выпихивает из своей зоны комфорта случайных людей. Грубит, но теперь мне понятнее, что это его форма защиты, попытка изолировать обнажённые чувства от чужих.

А меня? Меня он впустил? И готова ли я впустить его окончательно и бесповоротно?

Я улыбаюсь растерянной медсестре, она с пылающими щеками проносится мимо и пулей вылетает из палаты.

– Ну вот, расстроил девушку.