Выдержка

Но он так нежно гладил ручку шатенки! И что-то ласково шептал ей на ушко, отодвинув каштановую прядь. А она так мило щебетала! И все время называла его «дорогой». Если они не спят вместе, то я монах! Ай да Сидор Михайлович! Ай да папаша! Семьдесят лет! Дай бог и мне иметь такую прыть в его-то годы!

В общем, мы сняли немало интересного. Домой к шатенке он так и не поехал. Часа через три пара вновь зашла в ресторан, откуда Сидор Михайлович вызвал служебную машину. Из ресторана шатенка поехала в неизвестном направлении, а он — на Рублевку. Часам к семи вечера мы все туда добрались. Я подумал: а не зайти ли домой? Какой смысл возвращаться в Москву, а потом вновь ехать сюда — объясняться с отцом? Я стал придумывать план, как мне отправить Сгорбыша в Москву, а самому остаться.

— О чем думаешь, сынок? — спросил он, словно подслушав мои мысли.

— Видишь ли, Горб… Есть одна женщина… Очень красивая…

— Я знаю, что ты бабник, сынок, — ласково сказал он. — Неужто и до Рублевки добрался? Ну и аппетиты у тебя!

Я говорил о матери, но не стал спорить.

— Да, она живет поблизости. Я хотел бы ее навестить, раз уж судьба меня сюда занесла.

— Ты бы ей позвонил для начала, — усмехнулся Сгорбыш. — А вдруг место занято?

— О! Для меня в ее сердце всегда найдется место! Меня там никто не заменит!

— Что ж. Раз ты так уверен. Конечно, езжай к ней.

— Доберусь как-нибудь. Не в пустыне же. К тому же у меня полно работы.

Он потряс камерой. Снимал упрямый Сгорбыш все-таки на пленку. Некоторые кадры, казавшиеся мне особенно интересными, я дублировал на цифру.

В это время мы подъехали к воротам особняка. Судя по всему, дом был не слишком большой. Но Сгорбыш присвистнул:

Интересно, что бы он сказал, увидев особняк моих родителей? А наш бассейн? Теннисный корт? Когда Сидор Михайлович подъехал к воротам и посигналил, из приоткрывшейся калитки выскочила собака. Должно быть, та самая. Любимица. Я закусил губу от смеха и сказал Сгорбышу:

— Возьми фотоувеличитель.

Она была размером с кошку. Абсолютно голая, розового цвета. На тонких паучьих ножках. Но у нее были уши, как у осла, длинные и покрытые густой белой шерстью.

— Что это? — в недоумении спросил Сгорбыш.

— Ты что не видишь? Собака! Тебе ее заказывали. Снимай.

— Леля! Да закроешь ты, наконец, ворота! И убери эту дрянь! У меня был тяжелый день!

Появилась та самая блондинка. Выходит, ее зовут Лелей. Защебетала:

— Сейчас, сейчас! Мими! Иди к мамочке! Мими! Папа сердится!

— «Футбол» отдавать будем? — смеясь, спросил Сгорбыш.

— Себе оставим, — тоже улыбаясь, ответил я.

Ворота закрылись. Забор — в два человеческих роста. Если блондинка хотела, чтобы мы сняли семейный ужин, она должна была оставить для нас со Сгорбышем лаз. Но лаза не оказалось, и мы сочли свою миссию выполненной.