Это всё ты

– Нет ничего хуже дна для слабого человека. Но нет ничего лучше дна для сильного, – сказал во время одного из моих визитов в тюрьму отец после того, как я доложил об обстановке дома.

И улыбнулся.

Тогда я осознал, что выгреб. Справился сам и вытянул семью. Оставалось помочь отцу. И сразу дышать легче стало. Появились ресурсы, которые, думал, уже вычерпал в ноль.

Но я же помню, как тяжело было. Сомневаюсь, что смог бы пройти этот путь еще раз. И уж, конечно, я не желал подобных испытаний Святу.

Откидываясь на спинку кресла, расставляю шире колени. Не то чтобы пытаюсь демонстрировать легкость, которой нет. Банально на поводу инстинктов иду. Вдавливая ноги в пол, держу равновесие.

В просторной квартире-студии Усманова включен весь дополнительный свет, но не задействован верхний. Работает телевизор. На журнальном столике пицца, различные нарезки и безалкогольные напитки. Однако ничего из этого не тронуто.

Прижимая к губам кулак, неотрывно и якобы спокойно наблюдаю за тем, что происходит на диване напротив… Он ее обнимает. Закинув руку на плечи сконфуженной Ю, по-собственнически притягивает к груди.

Разве не видит, что ей, блядь, неприятно? Разве не замечает, что ей, сука, тупо не по себе? Разве, мать вашу, не улавливает ее смущения?

Эмоции совсем голову затмили?!

Раньше Свят был первым, кто в любой ситуации считался с чувствами Ю. Понимал, когда она испытывала неловкость. Заботился о том, чтобы ей было комфортно.

Сейчас же, кажется, в своих переживаниях думает исключительно о себе.

Упираясь ладонью Усманову в грудь, Ю пытается держать расстояние. Но он тянет ближе и… в какой-то момент прижимается губами к ее лбу.

Стискивая челюсти, встречаю ее виноватый взгляд и впервые за весь вечер не выдерживаю контакта. Отворачиваюсь, потому что в груди закипает адское варево из тех эмоций, которые под гнетом чужих чувств контролировать крайне тяжело.

Это далеко не полный пиздец, а мне, блядь, уже разрывает душу. По живому.

Сжимая и разжимая кулаки, планомерно перевожу дыхание.

Возможно, упускаю что-то важное, но пару секунд спустя, когда вновь смотрю на Усманова, замечаю на его лице явное огорчение. Отлепившись от Ю, он со вздохом подается вперед. Упирает в колени локти, наклоняется и обхватывает ладонями голову. Прочесывая пальцами волосы, выдает неопределенный приглушенный звук: то ли мучительный стон, то ли болезненное рычание.

Сталкиваемся с Ю растерянными и, безусловно, встревоженными взглядами.

Ни одному из нас никогда прежде не доводилось видеть Усманова разбитым. Чтобы ни происходило в наших жизнях, он всегда был собранным, сдержанным и уравновешенным.

– Покурим? – вскидываясь, резко толкает мне Свят.

Речь не об обычных сигаретах. Усманов предлагает травку.