Во власти Деспота

– А дома? Тебя ведь бабушка воспитывала? Они всегда оберегают внуков, – поворачиваю голову и отмечаю, что Мариб придвинулся совсем близко и повернулся ко мне корпусом, опираясь на локоть и потирая подушечной пальца бороду. Его взгляд отчего-то кажется ещё более темным и глубоким, чем всегда.

– Да. Но… она никогда меня не защищала. Она ничего мне не разрешала. Спустя годы я начала думать, что я была своеобразной галочкой в ее стремлении к воспитанию. Она всегда заставляла меня делать только то, что она считала позволительным. Если ей было холодно, то я всегда надевала свитер, даже когда на улице стояла несусветная жара. Если я не хотела доедать – она меня заставляла. Если я хотела чего-то, мне нужно было сначала заслужить желаемое. И то список был очень ограничен. Она всегда все запрещала. Самым частым ее словом было «нельзя». Нельзя лезть в верхние шкафчики – я же однозначно со стула навернусь. Нельзя помыть посуду чуть позже – именно сейчас ведь надо. Нельзя погулять после школы – как это, дома ведь ещё столько дел. Нельзя пропускать уроки даже по болезни, а то совсем скачусь по учебе. Нельзя нигде лезть и играть с остальными, так редко принимающими меня в свои игры. Мне даже бегать было нельзя. Я ведь могла упасть и разбить колени, а ей потом лечить меня… спасибо, дышать было можно, – горько усмехаюсь собственным словам, не веря в то, что я все это рассказываю постороннему человеку. Это настолько личное, что всегда сидело глубоко внутри.

Воспоминания слишком болезненно впиваются в сознание, и мне неясно, почему именно сейчас.

Моими словами невозможно передать всю глубину обиды и непонимания маленького ребёнка. Почему нельзя иметь собственное мнение? Почему нельзя защищаться от нападок других? Почему мне нигде нет места? Положа руку на сердце теперь я могу с облегчением сказать: детство закончилось. И слава богу.

– Она никогда не вступалась за тебя? – мне сложно уловить изменения в мужском голосе. Но они определенно есть.

– Нет. Никогда не утешала, – поворачиваюсь к заглядывающему в глаза Марибу, догадываясь, что он просто меня жалеет. Отворачиваюсь, потому что неприятное чувство снова сковывает душу. Неохота плескаться в грустных воспоминаниях, но выбраться из этой трясины не получается. – Самым досадным было, когда она ругала меня при других детях. Хотя во дворе я всегда сидела в сторонке. Она не сочувствовала, хоть и знала, как тяжело мне иногда было. Она говорила, что если меня обижают другие, значит, я сама виновата, так себя веду. Я всегда для неё была виновата. Я однажды подралась… в школе ещё… потому что меня дразнили. И нечаянно сломала руку… в итоге ещё и дома получила за то, что веду себя неподобающим для девочки образом.