Пропавшие без вести

Мы им на нашу, советскую землю ступить не дадим. До наших женщин и наших детей им никак не добраться! И ваша служба, в частности, товарищ майор, должна для этого послужить надежной порукой… Мы знаем, товарищ майор, что такое фашизм, а ваше дело — знать точно, что такое вермахт! И это не имеет никакого отношения к семейным и любовным конфликтам вашего немецкого «друга». Вы получите предписание завтра в этом же кабинете, из моих собственных рук… А нервы и сантименты к чертям, дорогой товарищ! Большевикам они не к лицу!

И Балашов опять надел военную форму, которую не носил целый месяц.

— Значит, ты, папа, не едешь в Испанию? — спросил его разочарованный сын.

— Значит, не еду, Ваня, — грустно сказал Балашов…

Потом Кюльпе был приставлен к нему в качестве офицера связи на маневрах вермахта.

После случайной встречи у ресторана месяца три он старательно прятал глаза за стеклами очков, а потом, должно быть, решил, что все позабыто, и любезно рассказывал о письмах из Испании своего брата-летчика… Чего стоила Балашову дипломатическая корректность, с которой он, выслушивая тирады восхваления фашистскому асу, должен был давать фашисту отпор только в вежливой форме! Это очень сложное дело — быть военным и дипломатом…

Когда наконец Балашова отозвали из Германии и он получил возможность приняться за теоретическое обобщение своего опыта, он согласился, что не пустить его в Испанию было правильно. Ведь раньше он понимал только кое-что. В последний же период своей службы в Германии он добрался до сущности: он теперь раскусил не только злобную растущую воинственность этих закованных в танки хищников, он понял всю механику их военной мысли, нашел к ней ключи…

Работая над своими выводами, Балашов как бы уже сражался против фашизма, отражая его неминуемое нападение — именно вот это, сегодняшнее нападение, эти самые, сегодняшние танковые удары, при которых ему неизменно представялся конкретным противником именно этот Кюльпе, этот поджарый волк, который прятал холодный, жесткий взгляд за стеклами золотых очков.

Волк тоже почувствовал своего противника, попытался его погубить, и это ему почти удалось…

Будучи уже месяца два в заключении, Балашов оказался как-то переведенным на полтора-два часа в камеру, где находился другой арестованный. Одиночество утомило его, и он в первый момент обрадовался сожителю в камере.

— Вы военный? — спросил его тот. Балашов кивнул утвердительно.

— Японский шпион? — продолжал собеседник.

— Что за гнусности вы говорите! Что за гнусная провокация! — возмутился Балашов.

— Не провокация. Это — опыт! — горько ответил тот. — Военный или ученый обвиняется в каком-нибудь шпионаже — в японском, в немецком, английском.