Пропавшие без вести

 — Так, значат, связь я буду держать и запрошу по частям. Если есть строители укреплений Вязьмы, то направлю их к вам. Пошел! — заторопился к себе Муравьев.

Балашов остался наедине с Ивакиным.

Установилось временное затишье, когда слух и нервы могли отдохнуть от непрерывного грохота и содроганий земли. Ивакин и Балашов молчали, думая об одном и том же — об этой встрече с фашистом, с пленным эсэсовцем. Оба словно никак не могли подыскать, с чего начать разговор.

— Ты пойми меня правильно, Петр Николаевич, — сказал наконец Ивакин. — Нам с тобой рядом на этом плацдарме насмерть стоять в бою… Можешь ты мне объяснить, что тут такое произошло у нас на глазах?

Балашов поднял медленный взгляд.

— Трудно это мне объяснить и самому понять… Постараюсь, — глухо ответил он.

Карл-Иоганн фон Кюльпе — это был фашист, в котором олицетворялись для Балашова вся психология и идеология гитлеровщины.

Именно этого Кюльпе имел в виду Балашов, когда разговаривал в 1936 году со своим начальством и просил освободить его от службы в Германии, в частности одновременно подняв вопрос о поездке добровольцем в Испанию.

— Нет, товарищ армейский комиссар, вы здесь не знаете в полной мере, что такое немецкий фашизм. Это я знаю, — говорил тогда Балашов своему начальству. — Когда этот тип в золотых очках, восточнопрусский помещик и потомок тех самых «псов», говорит о музыке, — музыка превращается в барабанный грохот. Если он позволяет себе быть сентиментальным, — представление о человеческих чувствах становится рвотным. Если он шутит, то понятие юмора делается пошлостью или цинизмом. Этот приставленный ко мне на все случаи господин называет меня своим «другом», и я не могу за это плюнуть ему в физиономию. Только раз за все время мне удалось случайно увидеть его во всей красе, когда возле ресторана, где был назначен официальный ужин, приехав случайно раньше, я увидел, как он методично бьет по щекам женщину, оттеснив ее за кузов машины. Мы в ту секунду столкнулись внезапно. Я не знаю, что это была за женщина… Фашист увидел меня и смутился. «Это моя, так сказать… — пробормотал он. — Эрна, это мой русский друг…» Я сдержался, чтобы не дать ему в рожу, поклонился и поспешил уйти. А он, товарищ армейский комиссар… он улыбнулся в ответ на поклон. И она, она улыбнулась! Товарищ армейский комиссар, я тогда понял, что если когда-нибудь этот тип войдет в чужую страну, он будет так бить по щекам всех встречных женщин и требовать, чтобы они улыбались… Он может детей топтать! Я готов поехать в Испанию рядовым бойцом, только бы их истреблять, а не встречаться с ними в постоянном общении…

— Это уж просто истерика, товарищ майор, — возразил тогда Балашову начальник. — Вы же знаете, что на нашей земле они никогда не будут.