Ведун. Книги 1-18

Он отъехал от берега, спешился, не отрывая взгляда от столь близких, родных, но все же недоступных шатров. Там были русские, русские, русские!!! Те, что родились с ним на общих равнинах, росли под общим с ним небом и были, как ни крути, одной с ним крови.

Десять всадников, оставив на берегу оружие и доспехи, направили лошадей в реку, медленно ее пересекли, поднялись на противоположный берег. Чтобы не оскорблять хозяев, спешились возле чужого лагеря. Вошли…

Больше всего Олегу сейчас хотелось оказаться на их месте. Среди своих, среди русских. Хотя почему нет? Он ведь пришел с миром. Если послы договорятся с ними быстро, общий пир можно закатить уже сегодня вечером. Должны договориться! Чего там обсуждать? Место татя — на виселице. Место воинов — за богатым столом, за хмельной чашей.

В лагере на том берегу началось движение, донеслись крики. А потом к Днепру вышел воин в сафьяновых сапогах, в красных шароварах, в длинной, до колен, синей рубахе и в щегольской соболиной шапке. Он поставил у кромки воды большую бадью и, вынимая по очереди, демонстративно метнул в стремнину одну за другой десять отрубленных голов.

На монгольском берегу повисла мертвая тишина. У Олега внутри все сжалось так, словно кто-то положил туда большой холодный камень.

Десять безоружных послов. Десять его соратников, прошедших половину мира. Вот так, походя… Ни за что. Он даже примерно не мог себе представить, с какой стати русские князья вдруг станут убивать доверившихся им гостей.

Неужели они сделали это из-за разбойника Котяна?

— Тенгизхан? — окликнул его Чабык.

Это был вопрос. Даже риторический вопрос. Убийство послов, убийство соратников, бессмысленное и жестокое, могло означать только один результат. И будь впереди кто-то другой, Олег без колебаний бросил бы сотни в атаку и до самого конца «закрыл ворота жалости», как об этом красиво говорят на Востоке.

Но впереди были русские. И ведун никогда, никак, ни в каком страшном бреду не мог представить себе войну против своих. Это было еще страшнее, чем… чем…

Он не смог найти нужного образа, поймал поводья и резко забросил себя в седло:

— Разворачивайся, Чабык. Мы уходим.

— Как уходим, почему? — не поверил кочевник. — Но как же, Тенгизхан?!

— Мы уходим, Чабык. Такова моя воля.

— Может быть, подождем до утра? — ухватился за призрачную надежду верный воин.

— Нет, Чабык, поворачиваем прямо сейчас. Я никогда не стану сражаться с русскими.

В гробовом молчании монголы поймали своих коней, поднялись в седла и широкой рысью пошли в холодную бескрайнюю степь.

— Что теперь, Олежка? — нагнав правителя, шепотом спросила Роксалана.

— Теперь все, — так же тихо ответил Середин. — Приключение окончено.