Ведун. Книги 1-18

 — Я, кстати, мед вареный на крыльце в крынке поставила. Пусть после погреба чуток согреется. Так ты, коли понравится, мне не оставляй. Сморит с него, до полудня не встану.

— Спасибо, хозяюшка, — вздохнул Середин, наскоро растерся, вылил на себя воду и двинулся в предбанник. Там натянул чистую рубаху, вышел наружу. Навстречу с восторгом ломанулись дети.

И всё равно это было хорошо — сидеть на крыльце, не спеша посасывать хмельной мед, по вкусу похожий на темное пиво, смотреть на ползающие меж водяных окон неясные тени, слышать кряканье далеких уток, улетающих на юг за лучшей жизнью. Распаренное тело совершенно не ощущало воздуха — то ли холодно на улице, то ли жарко. Оно считало мир таким, каким хотело — и вокруг Олега царил маленький, локальный рай.

* * *

В заводи перед плотиной, поблескивая из глубины серебряными боками, кружила стайка мелких рыбешек. Изрядно их в этом году развелось, вполне можно и проредить. Нужно только снасть из дома принести. Олег заглянул в мельницу, добавил гречи в ворот над жерновами, побежал вверх по тропинке.

— Нет!! — попыталась протестовать против происходящего какая-то частица его души, но он всё равно услышал угрожающие голоса, укрылся в кустарнике, а когда половцы уехали — побежал во двор, раскидал сено под навесом, открыл люк, и всю его сущность захлестнула непереносимая тоска…

— А-а-а… — свалился он с полатей, выскочил во двор, уперся лбом в столб крыльца.

Боль потери разрывала душу, легким не хватало воздуха. Как же жить теперь? Зачем? Для кого? Пустота. Полная пустота. Разве возможна жизнь в пустоте?

Он спустился со ступеней, пересек двор, толкнул дверь бани, из предбанника шагнул в клубы пара. Крест испуганно обжег руку, послышалось недоуменное хихиканье. Белые рыхлые облака закружились в вихре, словно кто-то стремительный промчался от стены к стене, по голой ноге снизу вверх пробежало нечто мягкое. Послышалось тревожное шипение… Тут дверь снова хлопнула, и холодная рука рванула его наружу, в предбанник:

— С ума сошел?! Запарят ведь! За полночь давно.

— Ну и что? — обессиленно пожал плечами Олег. — Какая разница?

— Тяжело тебе? — Женщина ладонями взяла его лицо, повернула к себе. — Больно? Знаю, больно. У самой душу щемит. Но как же можно запросто так живот отдавать? Ты ведь не один в мире этом. Твоя боль — общая боль. Всех тех, кто надеется на тебя, верит, любит.

— Нет, Людмила, — покачал головой ведун. — Я-то как раз один. Жизнь моя, что пыль на тропе. Сдует ветер — и не заметит никто…

— Лжешь, не один, — глядя ему в глаза, не давала отвернуться женщина. — А как же селяне наши, что каждый твой день на месяц, почитай, вперед поделили? А как же дети мои, что навыки отцовские вспоминать стали. Как же я? Я ведь тоже, звон из кузни услышав, впервые в жизнь поверила.