Три женщины в городском пейзаже

Она обнимает его за шею, гладит по плечам и животу, целует его под мышку, а он, замирая от счастья, боится, что там, под мышкой, не очень…

Она забрасывает ноги на спинку кровати, свои невозможные ноги, изящные, тонкие, красивые, правильные – с тонкой щиколоткой, длинной красивой икрой и узкими бедрами.

Ее волосы пахнут цветочным шампунем – как странно! Она только с поезда, в душе не была, а пахнет, как летний луг в Подмосковье!

Ее тонкие пальцы бегут по его груди:

– О, какие у нас мышцы! Я не припомню – они были или это что-то новенькое?

– Были, – обиженно бурчит он, – короткая же у вас, однако, память, мадемуазель!

Врет – накачал их за пару недель. Потом она начинает зевать и засыпает. А он лежит замерев, не шевелясь, боясь разбудить ее, потревожить. Пусть выспится, она с поезда, она устала. А скажет он ей все потом. После сна. Ему есть, что ей сказать. И сегодня он обязательно скажет – он так решил. Может, и рано, и глупо. Да, точно глупо. Но раз уж решил, то скажет. Смелости у него хватит, он очень надеется.

Да и к чему ждать? И так все понятно – это любовь. А значит, им надо быть вместе. Навеки. Навсегда. Все остальное исключается.

Туров не заметил, как закемарил, и проснулся от того, что уловил запах кофе. Глубоко вдохнув, не открывая глаз, он улыбнулся и сладко потянулся. Как прекрасна жизнь! Как необыкновенно, волшебно прекрасна!"

"Они пили кофе и растапливали камин, и жарили на огне черный хлеб, и это было вкуснее самых редких деликатесов. Да все рядом с Леной было божественным – и старый, приютивший их дом, свидетель их ласк и любви, и эти знакомые запахи – чуть прелого белья, сухих букетов, дерева, кофе и ее духов – горьковатых и острых, таких он раньше не знал.

Он стоял у окна и смотрел на темные деревья, очертания леса вдалеке, старые качели, скрипящие от ветра, на песочницу под березой, почти сгнившую, почерневшую. Интересно, чья она – Ленкина или ее отца?

Выплывшая из облаков луна на мгновения осветила сад, лес за забором, качели и старый сарай в углу участка.

«Как странно, – думал Туров. – Я счастлив, но почему на душе такая тревога? И почему такая печаль? Я боюсь этого разговора? Да, боюсь. И все-таки счастья больше, чем тревог и печали… Тогда – почему?»

Он обернулся – Лена лежала на диване, укрытая пледом до подбородка. Замерзла? Немного.

Камин, как всегда, разгорался плохо, а уж тепла от него ждать и вовсе не приходилось. «Надо прибавить огонь в АГВ, – подумал он и повел плечами. – Действительно зябко. Как странно – на дворе август, а я замерзаю». Он лег на диван и обнял ее. Вздрогнув, она сильнее прижалась к нему.

– Лен, послушай, – голос был хриплым, дрожащим, – нам надо поговорить.

Зевнув, кивнула:

– Валяй!

Он обнял ее за плечи и услышал стук своего сердца – ого! Пульс, наверное, больше ста.