Дом-фантом в приданое

— Кто?! — пронзительно переспросила Олимпиада. — Кто ты?!

Добровольский не стал повторять. Сейфовый замок в данный момент интересовал его гораздо больше, чем Олимпиада. К счастью, он был прост, и открыть его не составляло никакого труда.

Замок щелкнул, открылся, и оказалось, что в сейфе почти ничего нет. Добровольский вытащил на свет довольно худосочную пачечку евро, еще одну, потолще, долларов, записную книжку и проколотый дыроколом паспорт советских времен на имя Племянникова Георгия Николаевича.

— Негусто.

— А что ты ожидал найти? — язвительно спросила Олимпиада, которая все еще никак не могла прийти в себя после известия о том, что он международный Шерлок Холмс. — Явки, пароли, чужие дачи?

— Почему дачи?

— Потому что это песня такая, — буркнула Олимпиада. — Ее поет группа «Високосный год».

— Хорошо поет? — рассеянно переспросил Добровольский.

Он пролистал записную книжку и затолкал ее в свою сумочку. Вряд ли сейчас, с ходу он вычитает в ней нечто полезное и все объясняющее! Придется заняться ею позже и со всем вниманием.

— Почему милиция не нашла эту комнату, Павел, а ты нашел?

— Вот ты спросила! — удивился Добровольский, аккуратно сложил деньги в сейф, закрыл дверцу и стал опять копаться с замком. — Не нашла, потому что не искала. Как тебе такое объяснение?

— А ты что, искал?

Он пожал плечами."

"— Меня учили в правильном месте. — Замок щелкнул, Добровольский подергал дверцу, проверяя, заперта ли, и поднялся с корточек. — Я умею искать.

— Нам нужно уходить, пока нас здесь не застали.

Может, потому, что он так хвастался перед Олимпиадой своей школой, а может, потому, что он был твердо уверен, что источник опасности находится вне этого дома — вряд ли слесарь-подрывник продавал свои устройства кому-то из соседей! — но Добровольский все пропустил.

Безошибочное чутье его подвело — словно в доказательство того, что оно вполне может быть и ошибочным, что нет правил без исключений.

Он услышал движение за дверью только в последний момент, когда уже ничего нельзя было поделать.

Он стоял далеко, далеко и от двери, и от Олимпиады, и увидел только, как в проеме за ее спиной что-то мелькнуло, темное и трудноопределимое.

— Липа!

Она еще только оборачивалась, она даже не успела ни удивиться, ни испугаться. В воздухе что-то будто коротко свистнуло, лампочка всхлипнула, и в разные стороны брызнули осколки стекла, уже невидимые, потому что сразу стало темно, так темно, что мозг не спохватился перенастроиться и перед глазами моментально поплыли желтые и фиолетовые круги.

Добровольский больше не видел Олимпиаду и только услышал удар, показавшийся оглушительным, звук падающего тела, потом лязг — и наступила уже такая темнота, темнее которой не бывает.