Утоли мои печали

Вы же жульничаете постоянно!

– Когда это я жульничала? – тут же подхватывалась возмущенно старушка.

– Да постоянно! – веселилась Марья. – Третьего дня в лото, например, поназакрывали клеток не по номерам втихаря, пока мы там с Женуарией ковырялись в цифрах. А в карты дурите Женуарию и Романа Борисовича и вечно обдираете их, как липку. Я ж говорю: жульничаете беззастенчиво!

– И ничего не постоянно, – возразила Глафира Сергеевна. – Так, для бодрости иногда. По большей же части, я честная бабушка.

– Ага, – хохотала Марьяна. – По той части, которая вам удобна!

Они обожали такие вот словесные пикировки, розыгрыши, подначки друг друга и подшучивание над простодушной Женуарией и соседом Романом Борисовичем, зачастившим на огонек в усадьбу последнее время.

Но смех смехом, а Марьяна давно уж поняла, что влюбилась в Григория Вершинина. Вернее, не столько в него, сколько в его сильно героизированный образ. И посмеивалась над собой и этой своей девчоночьей влюбленностью в далекого мужественного героя.

Она одновременно ждала встречи с ним и не хотела встречаться. Хотела, потому что неистребимый романтический дух нашептывал: а вдруг он и на самом деле такой весь распрекрасный и чудесный, и весь мужчина ее жизни, и у них что-то сложится… ну а вдруг! И не хотела, потому что совсем не хотелось ей разочароваться, столкнувшись с реальным человеком, а не сформированным Глафирой Сергеевной и придуманным ею самой образом, фантомом.

Конечно, Марьяна понимала и реально отдавала себе отчет, что Григорий Вершинин – непростой человек, интересный, в чем-то загадочный, сильная, яркая личность, но у него имеются свои жизненные страсти, сложный характер и тайны, душевные травмы и переживания, свой багаж потерь и разочарований. И, скорее всего, он тяжелый и трудный человек, привыкший руководить и брать на себя ответственность. По крайней мере, за себя самого и свою жизнь уж точно, а если вспомнить множественные истории, рассказанные его бабушкой, то и за людей, подчиненных ему. А еще, наверняка, капризный – вон сколько «фря» вокруг него околачивалось, а все без толку. И упертый. Это уж точно – столько лет отказывался приезжать в усадьбу, и никак Глафире Сергеевне переубедить его не удавалось. Трудный человек, понятно же. А она придумала себе в него влюбиться.

И Марьяне совсем не хотелось терять это легкое, светлое чувство-надежду, пробуждающее в ее душе творчество, вызывающее тягу к особым краскам, к особому настроению, даже ее работы стали другими, и ткань по-другому плелась, что-то такое, такое, воздушное, возвышенное… – «романтизм губит даже кошек», сказала ей как-то ее родная бабушка.