Убей свою любовь

 – Устала в полете? Ничего, сейчас приедем домой, примешь душ, полежишь, и все пройдет, – он легко чмокнул меня в нос и пошел к выходу, махнув Никите, чтобы забрал с транспортера сумки.

Как, ну, как может пройти то, что уже сожрало всю меня изнутри?! Он не знает, что я ношу в себе...

Саша же, казалось, перестал обращать внимание на мое мрачное лицо, на закушенную губу и односложные ответы. Он донес меня до машины на руках, и там на сиденье я увидела огромный букет бледно-розовых роз. Они наполнили салон джипа таким одурманивающим запахом, что у меня закружилась голова. Я перебирала цветы и старалась удержаться от того, чтобы не переломать их стебли, гася растущую злость. Злость на себя.

За время моего отсутствия в поселке мало что изменилось, разве что от жары свернулись в трубочки листья на деревьях, да пыли, не прибитой хоть мало-мальским дождем, стало больше. То же и во дворе дома – пожухлая листва, завядшие плети хмеля, поникшие жасминовые кусты вокруг дома. Собаки даже не потрудились высунуться из своих конур – настолько, видимо, их утомила нынешняя аномальная жара.

Отец встретил так, словно меня не было лет пять – прослезился, зашмыгал носом, стараясь подавить в себе «нештатные» эмоции.

– Ты выросла, что ли, Кнопка? – отстранив меня и оглядев с ног до головы, проговорил он.

– Очень смешно, – буркнула я. – Мне не десять лет, и я не с каникул из деревни вернулась.

– А ты чего это колючая такая явилась? Как еж, право слово.

Отец укоризненно покачал головой и этим добил меня окончательно:

– Что вы выдумываете?! Ну, что вы оба ко мне прицепились?! Я не обязана круглосуточно улыбаться и радостно скакать! Нога у меня болит – не может такого быть?! Чему радоваться?!

Прооравшись, я пошла к себе, оставив отца и мужа в полном недоумении внизу, в прихожей. Я понимала, что веду себя глупо – и не просто глупо, а откровенно по-идиотски, заставляя мужа пристальнее приглядываться ко мне. А вот это уже чревато – Сашка настолько чувствителен в отношении меня, что быстро разберется в причинах моего поведения. Ну, что ж! Значит, так надо, так будет даже лучше.

До вечера я пролежала в комнате, накрывшись с головой покрывалом. Сна не было, зато роились ужасные мысли, жужжали, как пчелы, жалили то и дело, заставляя стонать от почти физической боли. Муж не беспокоил, не звал обедать-ужинать, не входил, не пытался вывести на разговор – он прекрасно знал, что это в подобной ситуации не имеет смысла.

И только отец считал себя вправе войти и высказать все, что у него накопилось. Без обиняков папенька, усевшись в кресло у открытого окна и закурив, высказал мне, какая я неблагодарная дрянь, как много сделал за эти дни муж, чтобы отвести от меня подозрения, как он лично ездил к Бесо, требуя объяснений.