Убей свою любовь

Славка кричит – дура, мол, бешеная! Я как с цепи сорвался – врезал ему по затылку, гнида, говорю, ты домашняя, живешь в тепле – в достатке, а девчонку, у которой ни отца, ни матери, камнями бьешь? – Отец вздохнул, сделал глубокую затяжку. Я затаилась на своей неудобной жердочке, подобрала только ноги в кресло – замерзли, и, натянув на колени пижамную рубаху, ждала продолжения. – А тут воспитательница налетела, лошадь крашеная, губы бантиком, бровки домиком, да как тебя за шиворот пальтушки ухватит – и ну трясти. Мол, замучила ты меня уже, отродье, как ни прогулка, так в драку. И мне – извините, мол, гражданин хороший, мальчика вашего наша хулиганка побила. Меня и смех распирает – мальчику-то уже за десять годочков давно минуло, бестолковый придурок, и зло берет – ну, как ребенка можно так-то – и без того обездоленного? Ну, я ей через ограду и сказал... пару ласковых. Ушли мы домой, Славка всю дорогу гундосил, а Семка вдруг говорит – папа, а давай этой девочке завтра конфет отнесем? Им ведь там не дают, наверное, а девчонки сладкое любят. Ну, и завертелось. Так вдвоем и ходили – он да я. Ты дичилась сперва, не брала. Потом пообвыклась, улыбаться начала, как заметишь. – Папа бросил окурок в камин и взял новую папиросу. – А потом я как-то вдруг понял, что ты мне уже родная стала. После Нового года ты заболела, так мы в больницу к тебе ходили, доктор даже думал, что я отец. И ты ведь однажды всерьез меня папкой назвала... – Его лицо озарилось виновато-счастливой улыбкой. – Я пришел к тебе, а вас, детдомовских малявок, в игровую комнату вели. И пацан какой-то хвалился, что его вот-вот заберут папа с мамой. А ты вдруг насупилась, остановилась и говоришь – врешь ты все, Колька, нету у тебя никого, а у меня вот папка есть и братики. И меня тут увидела, на шею кинулась – папка, папка пришел... – смахнув навернувшиеся слезы, папа продолжил: – И начал я тогда красавицу свою уламывать. А она говорит: ну, положим, я соглашусь – но кто тебе, судимому, ее отдаст? Ох, вскипел я – полные дома сирот, девать некуда, а тут за «синьки» могут не отдать? Бесо помог тогда, нашел человечков, они все и сделали.

– Выходит, ты меня на детской барахолке купил? – невесело усмехнулась я. – Кто-то сдал за ненадобностью, а ты приобрел?

– Дура ты! – грустно бросил папа. – Да за какие деньги можно купить то, что в душе-то? В сердце? Оглянись кругом – ты ведь одна мне родная-то и была в жизни. Чужая кровь – а лучше своей, ближе. Родные сыновья продали – а ты только вытаскивала да помогала. И всегда при мне была, как бы хорошо или плохо ни было в жизни. Их похоронил вот – а ты рядом. Они, гниды кровные, за деньги меня наркошам сдали, а ты, чужая вроде, готова была за меня глотки грызть – и за них тоже, кстати.

Мы помолчали.