Ты теперь моя

Страшно его боялся, да… Мне казалось, он готов наброситься на нас прямо во время ужина. Прости, — глядя на Саульского, со смехом прикладывает к груди ладонь. — Но это чистая правда.

Тому, очевидно, и в этом отношение плевать. Сухо кивает — вот и вся реакция."

"— На самом деле, я действовал немного эгоистично, — продолжает вспоминать Виктор Степанович. — Я привел его в спортивную школу, потому что любил бокс. Ни один из моих сыновей не хотел этим заниматься, а Рома подавал надежды. Помнишь, что я тебе тогда сказал? — обращается к Саулю.

— «Если не направишь себя в нужное русло — пропадешь», — тот приводит голую цитату, не окрашивая ее никакими эмоциями. — «Здесь ты можешь выпустить свой гнев, но есть правила. Запомни: правила есть во всем».

В этот момент, глядя на Саульского, я чувствую, как меня разбирает странного рода волнение. Такая дрожь окатывает плечи, скрыть трудно. Сердцебиение учащается, и сбивает дыхание. Приходится приложить усилия, чтобы контролировать.

За этими попытками я на какое-то время выпадаю из диалога.

— …но ты показывал отличные результаты.

— Не сразу удалось перестроиться. Махаться с кем-то на заднем дворе и драться на ринге — разные вещи. Последнее — совершенно другая динамика, — говорит Сауль.

А я вновь зависаю на нем взглядом. Пока он не обращает на меня свой. Тогда опускаю глаза и поспешно хватаюсь за чашку с чаем.

— И все же перестроился, — в голосе Ставницера слышна выразительная гордость.

Поднимаю взгляд, как раз когда Катерина Львовна подключается, рассказывая для меня:

— Рома очень часто был у нас дома. Я сама к нему прикипела.

— Он многому научился. Но так и не научился никому доверять, — с какой-то обидой дополняет Виктор Степанович.

— Кстати, да. Он ни разу не остался у нас на ночь! Мы ему доверяли, чтобы оставить у себя, он нам — нет, — смеется женщина.

— Он и сейчас никому не доверяет. А если говорит, что да, мол, доверяю — лукавит, преследуя свои цели.

Сауль не отрицает. Лишь слегка изгибает губы в скупой ухмылке.

— Ты почти круглосуточно промывал мне мозги, Виктор Степаныч. Иногда я тебя ненавидел. Чтобы быть справедливым, за правду. И за то, что не мог тебе втащить.

— И я промыл тебе мозги! — Ставницер разражается хохотом, а я ощущаю себя все более странно, даже как-то неловко.

— Хорошо, что с годами ты растерял запал. Сейчас чаще всего помалкиваешь.

— Сейчас я знаю, кто ты. Тебе больше не нужны мои слова.

Сауль опасался, что я буду вести себя неподобающим образом. На деле же оказалось, что если бы и захотела, не смогла бы. Получалось только сидеть и слушать. Мне не хотелось их перебивать. Не хотелось как-то обесценивать их мнение о Саульском.

Картинки, которые рисовало мое воображение во время ужина, плотно засели в голове.